Антоний Оссендовский - Ленин

Стонал долго, горестно, а из-под синих век катилась слеза, и замерла внезапно, как если бы замерзла на выступающей скуле, костистой, обтянутой желтой кожей.

Скрежетал зубами и двигал вздутыми губами, шепча неразборчиво:

– Социализм, общечеловеческое равенство… глупость!.. несбыточные мечты!.. Сначала прочь со свободой… это не для пролетариата… позже террор… такой, чтобы Иван Грозный… в гробу содрогнулся… и так в течение полувека, может, в течение целого столетия… Тогда… родится единственная добродетель… единственная опора социализма… жертвенность… страхом освободить тела… преобразовать души… не гневайся… не смотри сурово, Елена!.. Такое веление… страшное… это не я!

Снова погружался в бессилие. Мысли, безумствующие в мозгу, улетали во мрак; чувствовал, что сваливается в пропасть без дна. Вращается среди обломков миров, разорванных людских тел, подхваченных могучим потоком.

Хрипел, выбрасывая безумные слова, бессвязные и ничего не значащие, слабел, погружаясь в молчание, неподвижный, почти неживой. Тогда склонялись над ним врачи; щупали пульс; прислушивались, бьется ли сердце Ленина, сердце, никому незнакомое, тайное, как Россия – порывистая и равнодушная, преступная и святая, мрачная и светлая, ненавидящая и любящая; склоняющая голову, как крылатый серафим, и дерзко принимающая грозное обличье Люцифера; завывающая, как сирота на перекрестке расходящихся дорог, и поражающая диким свистом и кличем Стеньки Разина, жестокого разбойничьего атамана; плачущая кровавыми слезами Христоса и утопающая в крови братьев, как татарский наездник.

Так думал преданный диктатору, любящий его доктор Крамер, перепуганный и охваченный тревогой за жизнь приятеля.

Но сердце еще билось слабым, уже едва уловимым ритмом.

Только после трех недель черные, скошенные глаза открылись и с удивлением оглядывали полутемную комнату, маячащие во мраке озабоченные, беспокойные лица Надежды Константиновны и докторов. Он начал говорить слабым голосом. Выспрашивал о событиях и снова впадал в сон или обморок.

Однако сознание возвращалось все чаще. Только иногда немели у него правая рука и нога, не мог он сделать никакого движения, ни выговорить слова.

Временами хотел что-то сказать, спросить, но язык отказывался повиноваться, бормотал, издавая отрывистые звуки, и брызгал слюной.

– Симптом паралитический… – шептали врачи.

Ленин поборол, однако, эти атаки. Начинал говорить и снова передвигался свободно.

Надежда Константиновна заметила, что больной все чаще кривится, морща лоб и щуря глаза.

Она наклонилась над ним и спросила:

– Может, чего-то хочешь? Скажи мне!

Он сделал знак, чтобы наклонилась ниже, и шепнул:

– Мой мозг начал работать… Должен подумать над разными вопросами… Хотел бы остаться один…

Крупская была успокоена. Ленин, без всякого сомнения, выздоравливал, так как страстно желал уединения, в котором так напряженно работал его ум. Она переговорила с врачами, и раненый остался один в полутемной комнате.

Лежал с открытыми глазами, глядя в потолок.

Оставался долго без движения, наконец, сморщил лоб и шепнул:

– Мария фон Эбнер-Эшенбах. Так, несомненно – Эшенбах! Как это было? «Терпение – великий мастер. Оно понимает души людей»… Гм, гм! Альфред де Вигни написал когда-то что-то подобное: «Возможно, что терпение не является ничем другим, как наиболее содержательным образом жизни…».

Умолк и тер лоб. Немного погодя он буркнул в задумчивости:

– Кто сказал, что для «улучшения» типа человека полезны жестокость, насилие, невзгоды, угроза, духовные потрясения, погружение в собственное «я»… Необходимо одинаково все, как плохое, страшное, тираничное, зверское и коварное, как и все тому противоположное? Кто это сказал? Ах, да! Ницше! Теперь все в порядке! Терпение и жестокость. Терпение родило жестокость, жестокость рождает терпение… В конце лучезарная цель – наилучший тип человека… высшая форма его существования. Для этой цели никакая жертва не является напрасной! Никакая… А Елена? Златоволосая Елена в траурной вуали? Голубые глаза… искривленные кричащие губы.

Он застонал и закрыл глаза.

– А если вся жестокость и терпение закончатся возвратом к прошлой жизни? Зачем столько жертв, столько слез, крови, стонов? Зачем погибли Елена и Дора, красивая, нагая Суламифь, возлюбленная Соломона, и Софья Владимирова, и маленький Петя, и этот бледный Селянинов, который нашел меня даже в Татрах? Зачем?