Антоний Оссендовский - Ленин

Казалось ему, что еще слышит мягкий шелест атласных шуб и тихий сип дыхания почтенных старцев. Отовсюду пытливо и зорко смотрели на него округлые птичьи глаза в красных ободках усталых век, белели седые бороды и серебряные изгибы локонов, спадающих на плечи. Журчали едва доносящиеся эха спокойной, внушающей доверие своей силой и значением угрозы:

– Из тучи может упасть животворный дождь или… испепеляющая молния…

– Откуда может упасть? Когда? На кого? – спрашивал себя Ленин.

За дверями, в коридоре лязгал карабин караульного. Ленин засмеялся тихо.

– Попробуйте! – шепнул он и сильно сжал кулак.

В Киеве, в доме раввината, проходило тайное собрание представителей израильских. Здание синагоги и прилегающие к нему строения зорко охранялись молодыми евреями, сидевшими в засаде на перекрестках улиц и в ближайшем саду.

В зале совета, у круглого стола, сидели раввины и цадики в ритуальных одеяниях, серьезные и сосредоточенные. Посланцы церковных общин стояли в глубоком молчании, сгрудившись, не сводя неподвижного пылающего взгляда со старейшин.

Синагога в Киеве. Фотография. Начало ХХ века

Почтенный цадик привстал, поддерживаемый под локти, и сказал:

– Пророк Исайя говорил: «Горе народу грешному, народу беззаконием отягощенному, племени злому, сынам злобным покинули Бога, поносили Святого Израиля, повернули вспять» 16.

Он уселся, тряс седой головой и тяжело дышал. Поднялся молодой приезжий раввин и, повернувшись к собравшимся, произнес:

– Уважающие и верующие закону Моисееву! Поручили мне изучить и углубить важный вопрос. Я сделал это. Бросаю обвинение на голову скрывающихся под чужими фамилиями сынов Израиля. Утверждаю, что они делают беззакония и часто ходят в крови. Преступление это перед Богом, так как израильская кровь была ими пролита! Преступление это перед нашим народом! Россияне и другие народы, видя евреев среди беспощадных убийц, начинают пылать к нам ненавистью. Пролив кровь народа избранного, погибнут виноватые и невинные мужья, жены, детки! Обратились мы со своими словами образумливания к сынам злобным, упорствующим в беззаконии, но они спиной повернулись к Богу, не вняли к просьбам и советам Его жрецов. Сердца их остались холодными к пророчеству Исайи, говорящему «Земля ваша опустошена, города ваши огнем спалены, страну вашу перед вами чужеземцы пожирают, и пустеет она, разрушенная неприятелем» 17. Обвиняю потому беззаконников великим обвинением, в соответствии с Мишной и Тосефтой 18, согласно с текстом Маккот, так как «сотрет злобных и грешных сообща, а которые Бога оставили, будут истреблены». Обвиняю и требую смерти для них, какое же право дал нам Моисей: «Кто ударит человека, желая убить, пусть смертью умрет!» 19.

Раввины снова подняли почтенного цадика, а тот тряхнул рукой и сказал серьезным голосом:

– Повторяю за Иезекиелем слова Иеговы: «За то, что стану я действовать в ярости; не пожалеет Око Мое и не смилуется; и хотя бы взывали к ушам моим громким голосом, не услышу их» 20.

– Аминь! – произнесли раввины и цадики, склонив головы.

– Аминь! – вздохнуло собрание.

Слуга синагоги поместил на столе урну. Все присутствующие сгрудились вокруг. Раввин-обвинитель читал фамилии, а трясущийся престарелый цадик вынимал карточки из урны.

Тишина воцарилась в зале.

Раввин выкрикивал:

– Соломон Шур!

Цадик отвечал:

– Белая карточка.

– Моисей Розенбух!

– Белая…

Делалось это долго. Объявлялись то и дело другие фамилии, а после них отзывался слабый голос старца:

– Белая…

Наконец раввин прочитал:

– Дора Фрумкин.

Цадик поднял над головой карточку и произнес торжественно:

– Черная!

Жеребьевка продолжалась почти до полуночи. Черные карточки исполнителей смертного приговора выпали на Дору Фрумкин, Фанни Каплан, Янкеля Кульмана, Моисея Эстера и пяти других членов еврейских общин, включающим фамилии добровольцев, готовых убить преступников, навлекших на весь народ израильский ненависть и месть христианского мира.

Зал постепенно опустел. Только цадики, качая головами, долго в нем оставались, шептали что-то, обращаясь к себе и вздыхая. Этой ночью в тайне был вынесен приговор. Никто о нем не знал, так как община, как рой пчел, умела сообща действовать, молчать и скрывать свои намерения.