Антоний Оссендовский - Ленин

– Забирайте все, так как это теперь ваше! Конец буржуям, теперь каждая вещь принадлежит народу! – орал Гусев, размахивая палкой.

– Опомнитесь, люди! – кричал Болдырев, но толпа, ругаясь, отпихнула его и побежала дальше.

Со двора и от строений усадьбы доносились шумные крики и вой крестьян.

Бабы, подстрекаемые Гусевым, обезумели. Ломали мебель, разбивали зеркала; разрушали фортепиано, обрывая струны, выкручивая клавиши; сдирали обивку мебели, драпри, ковры.

В конце концов, они выбежали, таща мешки с добычей.

– Спалить этот старый сарай! – крикнул внезапно мечущийся в толпе Гусев.

Кто-то сунул подожженную жердь под навес деревянной крыши, другой облил стену керосином и подпалил. Языки пламени начали лизать почерневшие, сухие доски старого строения, дым вырывался из щелей между балками и обшивкой стропил. Миновало несколько минут, и вся постройка оказалась в огне.

– Загородить двери! – проревел какой-то женский голос. – Пусть враги народа испекутся в своей норе! Крысы ненасытные!

Спокойный и даже кроткие крестьяне, набожные, любящие загадочные книги религиозные, внимательно вслушивающиеся не только в значение, но сам звук серьезных, величественных, торжественных слов старого славянского церковного языка; бабы и девки деревенские, льнущие почти ежедневно к доброй, мягкой старушке, чтобы пожаловаться, поплакать над своей долей невольниц, терзаемых и притесняемых пьяными мужьями и отцами; посоветоваться в вопросе болезней детей, чтобы получить пособие, написать письмо или жалобу к властям; старцы, которые приходили перед каждым праздником в усадьбу, чтобы побеседовать с «помещиком» о домашних делах, выслушать объяснение невразумительных, запутанных распоряжений губернатора, полиции, казначейского управления, выпросить корову или коня для обедневшего соседа – всех той зимней ночью охватило безумие.

Толпа кричала, выла, свистела, смеялась дико, бессмысленно.

Посматривая на ярко-красные полотнища пламени, с гулом метавших искры и красные угли; на столбы черного и белого дыма; на луну, пляшущую на темном небе, слушая треск досок и стропил, тоскливый звон лопающихся оконных стекол, чувствуя на себе горячее дыхание огня, быстро пожирающего старую резиденцию Болдыревых, толпа перекатывалась беспокойно с места на место, ругаясь и богохульствуя.

Какая-то старуха с исступленными глазами, в которых бегали кровавые отблески пожара, без причины подоткнув юбку выше колен, с пронзительным повизгиванием выкрикивала:

– Палите, палите, Божьи люди! Когда спалим дом, господа никогда уже не вернутся!

Другая, бросая омерзительные слова, вторила ей:

– Мать Пречистая, Господи Христе, позволили мне дожить до радостного дня!

Голос ее сорвался в едком дыме, и так она начала плевать и выкидывать из себя гнилые, развратные ругательства и неистовые проклятья, похожие на святотатства.

Какой-то крестьянин, бессмысленно дрыгающийся перед крыльцом, внезапно крикнул:

– Господа у окна, люди православные!

Огонь доставал уже жилой части дома.

Болдырев, схватив жену, потерявшую сознание от сильного испуга, тащил ее к выходу. Двери были забаррикадированы деревянными чурбанами, набросанными крестьянами. Старый полковник не мог их поднять. Стало быть, выбил стулом стекло в сени и намеревался этой дорогой спасть жизнь.

Крестьяне смотрели на мечущуюся перед окном седую голову Болдырева, поднимающего сползающую постоянно жену.

К окну подскочил какой-то подросток и метнул в старика камень. Толпа в это время завыла, заскулила, и град камней посыпался на седую голову и грудь, покрытую длинной серебристой бородой.

Болдырев вдруг исчез. По-видимому, упал, пораженный камнем.

В данный момент с треском, грохотом и шумом завалился верх, выбросил высоко, под самое небо столбы искр, пылающих головешек и углей.

– Ур-р-ра-а-а! – прокатились над толпой радостные, триумфальные крики и звучали долго, заглушаемые грохотом заваливающихся балок и стен.

– Выводите лошадей! – пробился сквозь гам и шум пронизывающий крик.

Все помчались к хозяйственным строениям, но не успели до них добежать, так как крытая соломой конюшня, амбар и деревянный барак с локомобилем, машинами и сельскохозяйственными орудиями, засыпаемые горящими головешками, сразу были охвачены пламенем. Раздался тонкий, жалобный визг и встревоженное ржание коней, шипение огня, скрежет и треск пылающего дерева.

«Крестьянская иллюминация», одна из бесчисленных, которыми озарена была Россия, затухла только с рассветом.