Александр Солженицын - Раннее (сборник)

Без шинели, только шапку на бок,
Подымаюсь в мутно-белый лес.
Линии – лучами, как к большому штабу,
Сходятся к моей ЦС [13] Центральная станция. , –
Парно, в одиночку, верхом, по низам, –
Все сюда.
Щедрый снег роскошно обнизал
Прутья, сучья, ветви, провода.
Снежной бахромой – мохнатые подвески,
Лапы елей со снегом в тяжёлом тёмном блеске,
Шапочки на пнях, повал на блиндажи –
Снежным хребетком увитые кряжи.
Вот сейчас из зарослей, из частой снежной сети,
Улыбаясь, выйдет добрый белый гном…
Доживём ли, что и наши, наши дети
Сядут сказку слушать перед розовым огнём?
У Пултуска круглые, бордовые, как вишни,
Струйкою трассирующие плывут в зенит,
Словно с неба кто-то медленно-неслышно
Ожерелья втягивает нить.
Чёртова заутреня начнётся спозаранку –
Спит зима, чужда движенья всякого.
Рявкнет самоходка из-под Макува{107},
Не взорвавшись, провизжит болванка,
Батарея яростным налётом протолчёт, –
Хорошо! своё на карте место обозначит! –
Прошипит десятиствольный , да скрипун прокрячет, –
И опять молчок.
Тихо-тихо по шоссе идут сквозь лес без фар
Груженые «студебеккеры».
Шутка ли? – три армии стянули на удар,
Все готовы, спрятались, – и встретить даже некого!
То ли было? До прорыва месяца не спать,
Офицеры в загонях, в поту солдатики, –
Научился рус «культурно воевать»,
Научился воевать-таки!
А копали? Век солдатский короток –
Тяп да ляп. Но вот уж и с лопатой сжились.
В аккуратный ровный городок
Наши блиндажи сложились.
Из-под снежного навала их горбы
Холмиками выступают,
Да с огнистым треском искры вылетают
Там и здесь из жестяной трубы.

«Встать!» – «Сидите, мальчики».
Блиндаж – ни места лишнего.
Но, по-корабельному, – всему своё местечко.
Пахнут ломти хлеба подрумяненного. Вишнево
Накалилась и погуживает печка.
Воронёные вольтметры. Пульт под лаком.
Камертон, в серебряную дрожь размытый.
Капилляры-пёрышки стеклянные, шеллаком
Впаяны в колечки электромагнитов.
Всей округи шорохи, движения и шумы
На бумажной ленте спутались клубком.
Дешифровщик Липников откинулся в раздумьи
И решенья ищет карандашным остриём.
У прибора – деловитый Губкин.
Балагур Евлашин, на уши по трубке,
У центрального щитка и коммутатора{108}.
Из других частей телефонистов пятеро.
Наши подмостились на скамейках, на колоде,
Гости – на полу, едва не на проходе.
Я вошёл – читал Евлашин что-то,
Трубок клапаны прижав, зараз шести постам.
На центральной – свет, пестро, то шутки, то работа –
Не взгрустнётся здесь. А там
Спят в землянке, лишь один дежурит потемну,
Лезут думки разные про жизнь да про жену…
« Нашу почитал бы» – «Нашу? Ну, лады.
Всем постам вниманье! Слушайте сюды!»
Он читает худо, с перепином,
Скачет через точки сгоряча,
Но какой-то силою склонило спины
И солдаты слушают, молча.
То расширя светло-карие, то их прищуря,
По линейке тихо двигая визир,
С чутким трепетом ноздрей Илюша Турич
Слушает «Войну и мир».
Он всегда в сторонке. Он не комсомолец.
Безучастлив к спорам, к дележам, молчит.
В знойный день бывает так колодец
Чист, глубок, до времени укрыт.
Но рони я слово не казённо, не уставно, –
Будто что-то у него всплеснётся в глубине, –
Заблестит взволнованный, открытый мне.
В батарее он моей недавно,
Но моим любимцем стал втайне.
Над планшетом, ватманом молочным
С голубою сетью тонких линий, –
Удивительно какой-то непорочный
И глазами изголуба-синий,
Замер, слушает, но с циркулем на перевесе
Ждёт отсчёты отложить, секунды не потратя,
Круглолицый, розовый, старательный
Вячеслав Косичкин – Чеся.
«Что Евлашин там? Опять небось – Толстого?»
– «Да-к, товарищ капитан, ну до чего ж толково!
Все порядочки армейские!» – «А, смотр в Браунау!..{109}
Да. Толстой умел копнуть в толщу.
Погоди-ка, погоди-ка, я вам
Тоже, кажется, местечко разыщу.
Эт-то вам не святцы Александра Невского.
Кто не лопоухий – тот поймёт как раз.
Вот. Уйду – прочти-ка им рассказ
Здржинского о подвиге Раевского»{110}.

Выстрел!.. Выстрел!.. Пролетели самолёты,
Где не в пору взялись?
Мазанули запись…
Нет уж, Липников – рукой неверной
Цель неясную не бросит на планшет.
Сухостью и хваткой инженерной,
Доконечным, только точным знаньем, –
Чем-то, в чём-то будит он во мне воспоминанья
Детских благодарных лет.
Весь – гражданский он. Выискивает в ленте.
Сорок лет ему. В сержанты мной произведён.
Далеко, в затолканном, в затисканном Ташкенте
Одинокую жену оставил он.
Пишет: «Получила семьдесят твоих рублей,
И купила тазик ржи немолотой.
Помнишь ли недуг, каким страдал Чарлей?»
(А Чарлей-собачка умер с голоду.)
«Двинем, мальчики!» Визир шкалы логарифмической
Турича ведёт изящная рука.
Турич родился от ссыльной политической
И от правдолюбца-мужика.
Был отец его и ходоком в Москву.
Ратовал за власть Советов поперву.
Но потом его не угодила мерке,
На крестьянской сходке власть он обругал,
Закатился с Сожа на Урал
И женился там на высланной эсерке.
Сиротой оставшись семилетним мальцем,
Почерпнул Илюша незаёмных мыслей.
Стёклышко уставив осторожным пальцем,
Турич вслух читает Чесе числа.
Чеся ловит числа не дыша,
Не мутя дыханьем глади угломера –
В этот миг в планшете вся его душа
И в растворе циркуля вся вера.
Отложить, потом соединить,
Три прямых должны б ударить в точку.
Гордость фирмы в том, чтоб не успели позвонить:
«Слышите? Стреляли из лесочка!
Спите? Нержина! Снаряды тут рвались
В двух шагах от нас!» – с достоинством на выкрик:
«Да давно готово, получите. Икс…
Игрек…»
…Чеся, как? Не в точку? Треугольник?..
Жаль… Так двести третья цель – пока что не покойник…
Подождём повтора, может, даст по-новой.
Мне – звонок. Ячменников, с поста передового.