Александр Солженицын - Раннее (сборник)

«Умирать, конечно, не находка…»
«Умирать бы ладно. Оставлять детей…»
– Э-эй!
Эй-э-эй!
За во-одкой! –
Звонко прокатилось в тишине,
Отдаваясь гулкими ответами:
– Командиры отделений! к старшине!
За конфетами!
…С треском по лесу метнулись толпы теней,
Сотни промелькнули спин –
И смело людей, как будто их и не было.
И сгустилась темень.
И остался я один
У едва светящегося пепла.
«Вот!.. В золе забыли горсточку картофеля,
Бросились за горсточкой конфет…»
Вздрогнул я. Улыбку Мефистофеля
Вырывал из тьмы почти погасший свет.
«Презирая, – вслед им побреду я
С малярийной дрожью слабых ног, –
Ибо тоже жаден, тоже претендую
В свой иссохший кубок получить глоток.
Повторяется , бездарная. Убого. Примитивно.{100}
И каких ещё болванов удивит она?..
До чего, коллега, жить противно,
Когда всё написано и всё прочитано».
Зябко кутаясь, с колена встал он осторожно.
Встал и я. Мы выровнялись ростом.
Было мне с ним то ли слишком сложно,
То ли слишком просто.
Он приблизился ко мне дыханием в дыханье:
«Ну, признайтесь, вам не повезло?!
На заём подписываться. Перевыполнять заданья.
Ждать, что выбросят повидла лишнее кило.
Воротившись с бляшками с войны,
Краткий Курс зубрить до седины –
Кисл о ,
Сами видите!
Капитан! Ровесник! Позавидуйте!
В этой жизни ни к чему не годный,
И в неё не собираясь снова,
Я живу последний день сегодня
С полною свободой слова!
Вы – растроганы? Оставьте. Чепуха!
Ни меня, усталого еврея,
Ни мальчишки этого, ни Любки жениха
На гранитных набережных Шпрее
Не помянете в сверкании шеломов
Над Европой, подведённой как ягнёнок к алтарю.
Только будет ваш среди победных громов
Гимн: хрю-хрю».
– «Почему так плохо обо мне вы судите?»
– «Потому что – человек вы. Дерзко? Рассердитесь.
Ну, а если вы таким не будете –
Берегитесь!
Любопытство к смертникам у вас не наше ,
Не советское, нейдёт к погонам и звездам.
Берегитесь, как бы этой чаши
Не испить и вам!
Не лишиться б гордого покоя,
Не узнать бы, что оно такое –
В шаг квадратный, весь из камня бокс.
Наслаждайтесь, если можете, желаю вам удачи.
Впрочем, все подохнем, так или иначе –
Omnes una atra manet nox! [12] Всех одна и та же тёмная ждёт ночь( лат .). »{101}

Пусть бьются строки – не шепни.
Пускай колотятся – а ты губой не шевельни.
Не вспыхни взглядом при другом.
И ни при ком, и ни при ком
Не проведи карандашом:
Из всех углов следит за мной тюрьма.
Не дай мне Бог сойти с ума!
Я резвых не писал стихов для развлеченья,
Ни – от избытка сил,
Не с озорства сквозь обыски в мозгу их проносил –
Купил я дорого стихов свободное теченье,
Права поэта я жестоко оплатил! –
Всю молодость свою мне отдавшей безплодно
Жены десятилетним одиночеством холодным,
Непрозвучавшим кликом неродившихся детей,
В труде голодном смертью матери моей,
Безумьем боксов следственных, полночными допросами,
Карьера глиняного рыжей жижей осени,
Безмолвной, скрытою, медлительной огранкой
Зимой на кладке каменной и летом у вагранки{102} –
Да если б это вся цена моих стихов!
Но тоже и за них платили жизнью те,
Кто в рёве моря заморён в молчаньи Соловков,
Безсудно в ночь полярную убит на Воркуте.
Любовь, и гнев, и жалобы расстрелянные их
В моей груди скрестились, чтобы высечь
Вот этой повести немстительной печальный стих,
Вот этих строк неёмких горстку тысяч.
Убогий труд мой! По плечу тебе цена?
Одной единой жизни – ты пойдёшь в уплату?
Который век уже моя страна
Счастливым смехом женщин так бедна,
Рыданьями поэтов так богата?..
Стихи, стихи! – за всё, утерянное нами,
Накап смолы душистой в срубленном лесу!..
Но ими жив сегодня я! Стихами, как крылами
Сквозь тюрьмы тело слабое несу.
Когда-нибудь в далёкой тёмной ссылке
Дождусь, освобожу измученную память –
Бумагою, берёстою, в засмоленной бутылке
Укрою повесть под хвою, под снега заметь.
Но если раньше хлеб отравленный дадут?{103}
Но если раньше разум мой задёрнет тьма?
Пусть – там умру, не дай погибнуть тут! –
Не дай мне Бог сойти с ума!!

Кабель неприметною полоскою,
Выведен, подброшен на сосне.
Реминорный мягкий вальс Чайковского
Невидимкой льётся в тишине.
Наверху – безлюдие обманное,
Замело тропинки и полянки,
Здесь – уют, и запахи смоляные
Поят воздух обжитой землянки.
Свежим ворохом – постель еловая,
Троеножка-печь раскалена,
Лампочка двенадцативольтовая
Над столом спускается с бревна.
Радио-шкатулка под столешницей
Скрыта от недружеского взора –
Маленькая хитренькая грешница,
Говорунья и певунья «Нора».
Гость непрошеный уйдёт – не глядя я
Под столом привычной кнопкой – щёлк! –
Всех воюющих народов радио
Хлынет вперемесь сквозь синий шёлк.
Звуки струн рояльных…
Но унылое
На столе письмо передо мной –
От тебя, затерянная, милая.
Что за трещина у нас с тобой?
Чувствуешь – спустился мутный навешень{104},
Отчего – не знаешь ты сама.
Это – ты бежишь, бежишь ко мне по клавишам,
Чтобы в треугольнике письма,
Посылаемого так уже не почасту, –
Рассказать о нуждах тыловых, об одиночестве
Далеко, за чёрной пеной Каспия,
За барханами песка…
Было счастье? не было у нас его?
Только чудится издалека?
Здесь, на фронте, нам лениво верится
В мрачную ожесточённость тыла.
Победим – вернёмся – переменится –
Всё по-нашему, не так, как было.
Фронтовою мудростью растимое
Превосходство над заботой дня…
Мне вот чудится, моя любимая,
Что с пути уводишь ты меня.
А ведь я ещё не сделал столького!
Не написаны мои страницы.
Я ношу в себе заряд историка
И обязанности очевидца.
Всё рояль… И в каждом звуке слышится
Мне твоя любимая рука.
Написать…
да что-то мне не пишется,
Только чувство льёт изглубока.
Размягчел – а не найти достойного
Выражения литого мысли.
Рычажок – Европа безпокойная
Мечется от Мозеля до Вислы!
Завтра утром запылает заревом,
Нынче притаилась под землёй.
Ручкой лакированной на Нареве
Поворачиваю шар земной{105}.
Всё многоголосей к полуночи
Станций обезумевших прилив:
Сводки сыпят, объяснения бормочут,
Салютуют, маршируют и пророчат,
Торжествуя и грозя наперебив.
Только б одолеть! И, ложью ложь поправ,
О, какими доводами стройными
В кратком перерыве между войнами
Победитель будет чист и прав.
Вражий огонёк! – топчи его, где теплится,
В переходах вековых потёмок.
Вот, и речь последнюю рождественскую Геббельса
Где услышишь ты потом, потомок?
Описали нам газетчики, советские и янки,
Гадкую хромую обезьянку, –
Да, награбили, нажгли, набили по нутру, –
И однако, голос чей звучит, в зажатой скорби,
К очагам осиротелым в тяжкую пору? –
Как он не похож на тот слезливый бормот
Третьего июля поутру.
…Дальше ручку! Затаёнными ночьми –
Поворот. От н е званых сумев обезопаситься –
Вот и вы! – враги мои,
Соотечественники мои –
Власовцы…
Знаю я, что вы – обречены.
Ни отчизны вам, ни чести, ни покоя…
Чем же живы? чем увлечены?
Сколько вас? и что же вы такое?
Боже мой! Какой обидный жребий!
Где? в какой глуби вы гордость бережёте?
Ваш поручик младше, чем у них фельдфебель,
И в бою не верят вам крупней, чем роте.
Лишь теперь, когда пошло о жизни,
Когда шея в петлевом захлёсте,
Разрешили вам немножечко дивизий
И в каком-то – бурге сняли с русских оst’ ы.
Чтоб верней сгубить себя и вас,
Немцы в русскую войну не проминули шагу.
То-то времячко! Как раз сейчас
Время вам съезжаться в Прагу!..
И транслировать из замкового зала,
Как осклабился ваш вождь и что сказал он,
Как приезжий зондер-фюрер – то-то славно! –
Вас назвал союзниками равно !{106}
Оркестровый гимн, не исполнявшийся дотоле,
И в него заплетено злопамятной судьбой:
«За землю, за волю,
За лучшую долю
Готовы на смертный бой».
Что же вас заставило?.. Как обернулось с вами?..
И стучит в рассеяньи костяшками рука, –
«Что ж тебя заставило связаться с лягашами,
И иттить работать в губЧЕКА?»