Александр Солженицын - Раннее (сборник)

Долго молчали. Потом Степан
Ч е рез верх налил, выпил стакан,
Глянул на всех, тряхнул головой:
– З а добро слово спасибо, родной.
Знаем, натыканы столбы да вышки.
В бор – не по груши, по еловы шишки.
Только чем нынче гадать-раскидаться,
Нам бы оттуда да дальше податься,
Зажить бы в сыт е да в тепле,
Да забыть бы о нашей растреклятой земле.
Бьёшь по башке себя – эх ты, уродина!
Что тебя тянет, дурного, на родину?
Ну, сил не стаёт, как с востока ветер!
Где б я такую вот девушку встретил?
(Я глядь, а уж Танька с полатей спорхнула,
Шею косынкой цветной обернула,
Румяна, скромна, сидит в уголку, елоза,
И опустила глаза.)
– Жил я всегда, как свеча на ветру.
Так и живу. Так и умру.
В плен меня сдал генерал,
А патроны я все расстрелял.
На фронт пошлют – спасибо скажу,
В лагерь отправят – кости сложу.
Поздно нам думать. Нет нам возврата.
А и всего-то приходится по шкуре с брата{95}. –
Да… Выпили мы ещё самогону,
Побрёл я в правление к телефону.
И так-то было мне тяжко в ту пору:
До чего ж ты, думаю, дожил, Кузьма Егоров?
Ты ли, думаю, острослов,
Да не нашёл им слов?
Они с налёту берут, вгорячах,
А у тебя полвека на плечах.
А с твоими сынами да то же будет?
Эх ты, Иуда…
Позвонил, однако. Воротился – а уж эти двоечкой
В сторонке уселись, у печки.
Спать, гоню её, спать, Танька.
Так-то взмолилась: – Останусь, папанька! –
Расцвела – не узнать, не видал я её такой.
Оглянулся на мать – махнул рукой.
Сидят они себе вдвоём,
А я – с теми ребятами, за столом,
Знай, подливаем,
Тоску заливаем.
Лакомства навалено, а стоит кусок
Поперёк.
Рассказали они мне про Европу довольно.
Слышать мне было их – во как больно:
– Посравнили мы, батя, посравнили вочью
Ихнюю жизнь и жизнь свою.
Пока под чужой крышей не побываешь,
Где своя течёт – не узнаешь.
– Вот, говорю, понимай, спина,
Во-де-ка, во-де твоя вина. –
Распахнулись душой молоденьки,
Да как посыпали деньги
Пачками, пачками на стол:
Возьми, говорят, старик за ласку!
А я, отвечаю, ласку не продаю,
Ласку добрым людям даром даю.
Не сердись, уговаривают, ништо.
Нам-то она, деньжура, на что?
Чем зря отдавать – у тебя пусть уж.
Сбережёшь – на доброе дело пустишь.
Я – не хотел. За что не доплатишь – того не доносишь.
Ну, тогда, мол, сожжёшь или бросишь.
Взяли себе долю – чтоб была им вера,
Остатние я насыпал в меру{96}
И унёс в сарай под солому.
Слышу – шеберстят вокруг дома.
Воротился. Ну, ребята, прощайте,
Лихом не поминайте,
Допивайте, что не допили,
Двор-то уже оцепили.
Выпил Степан последнюю кружку,
Обнял мою Танюшку,
А она от меня не скрывается,
Тут же к нему ласкается:
– Стёпа! Что они пришли? Что им от нас надо?
Он ей: – Голубка моя! Привада!
Годочек-то, может, сождёшь?
А уж коль ни вестей,
Ни костей,
Тогда и замуж пойдёшь?
Я молчу, да подумал: Годок! Грехи!
Не знаешь, Степан, почём в войну женихи…
Это – себе. А им: – Хватит!
Степан, выходи! А ты – на полати! –
Там уж без баб в сенях
Я его обнял напоследях:
– Дай тебе Бог неглубоко нырнуть,
А дочку мою – забудь.
Зять бы хорош ты мне был по всему,
Только не на год идёшь в тюрьму.

Вывел на улицу всех троих,
Стали, стоим у ворот моих.
И видим, как густо в снег повалён
Истребительный батальон.
Степан рассмеялся: – Стреляй, как ворон!
Эй, запечная рать!
Кой вас дурак учил воевать?
Подходи, не бось! – Не слушают.
Кричат: – Сдавайся! Бросай оружие!
– Сколько ж раз вам сдаваться, в бабушку и в мать?
Подъезжай с возом, кто будет оружие принимать!
Вышли какие-то мальчуганы,
Отдали им мои ребята наганы.
Подошёл из милиции чин,
С ним несколько мужчин.
– Не рано вылезли, вояки? Эх, жалко отдать!
Всю б войну вам, навозникам, не видать
Пистолета такого в районе. –
И протягива’т махонький, на ладони.
Отдал последний – со снегу хлынули,
На шею каждому петлю накинули,
За спину руки скрутили верёвкой,
Уткнули в спину по две винтовки,
На каждого подогнали сани,
Сели они сами,
И их увезли…

Ветер креп. Над нашей головой
Раздавался шорох ветвяной.
– «И что слыхал я в ту ночь от ребят –
Никомушеньки-никому. Такой у нас расклад:
Бьют – и плакать не велят».
– «Дядь Кузьма, а за что ж ты сел?»
– «Хо-х, мил человек, молчи!
Рядил медведь корову поставлять харчи,
Да чтоб за неустойку самоё не съел?
Как же б эт’ я не сел?
Тому ли, что сел я, – дивиться?
Ты б спробовал годок прокрутиться!
Да’ ть, во всех райкомах я на колени ставлен,
Да’ ть всеми псами я травлен.
Как до войны – это б ещё шутём,
Вот пото-ом! –
Война началась! – вот где Кузьма пляши! –
Лошадей нет, мужиков ни души,
На коровах да на бабах паши,
Сена до ноября не докосишься,
Тракторов не допросишься,
Хлеб молотим зимой,
Каждая тащит в подоле домой,
Ржи на трудодень по сту грамм,
На работу не выгонишь, сидят по домам,
Бабы ноют,
Дети воют,
Работать семь дней на дядю, спать на себя,
Из района теребят:
Поставки, обозы,
Да почему поздно,
Планы, задания,
Прибыть на заседание!
Дня от ночи не знаешь,
В десять концов гоняешь, –
Поросёнка в Заготлес,
Самогону в МТС{97},
Секретарю райкома – бочку мёду,
Прокурору – яиц подводу,
В Нарсуд – кур, в Райфо – сала,
Да почему мало? –
Волком захохочешь!
Как не споткнуться! Чего ты хочешь!
Был на меня давно донос,
Но цел бы ходил – прокурора обнёс! –
Вспылил, не подмазал в какой-то безделке,
Вот и пришлось к разделке.
На суде прокурор же,
Что яиц перебрав, – и плакал всех горше:
“Народное имущество… Священная крох а …
Кулыбышев должён был…” – Довольно, кричу, брехать!
Были доложн ы , да долг заплатили! Пихайте в клетку!
Трепотня мне ваша за тридцать лет, как собаке редька».
– «А на что донос?..» – «Да вишь, середь этих я дел
Так затурился, да так очадел,
Меня кнутом, я кнутом,
А что к чему – разберёмся потом.
В своём-то зубу досадчива боль,
А за чужой щекой не болит нисколь.
Только раз возвращаюсь с одного такого заседаньица,
Зашёл за чем-то к Макаровой племяннице.
Помер муж у ней до войны, а и был-то пьяница.
Сидят – на полу. Изба топится чуть не по-чёрному.
И кабыть что меня на пороге дёрнуло,
Ну бы вот, торкнуло в лоб –
Сто-оп!
Сказать мне им что-то – а не могу.
Вышел на волю, стал на снегу.
Кузьма, Кузьма! Пёс ты, пёс!
Криво ж ты, старый дупляка, рос!
В голове это мелется, мелется…
Сам не пойму, что за думка шевелится.
Пробродил эт’ я так до темна как шальной –
Пришёл домой.
Дочка в городе. Жена за машиной – шьёт.
Духом мясным из печи несёт.
Два сундука. Довольно добра.
Не снеговая вода с серебра{98}.
Шкап зеркальный. И в шкапу – нажито.
Подхватилась жена – видит, что-то не то.
Так и так, мол, девка. Хочу идти на преступление.
Прошу твоего благословения.
Рассказывать нечего, всё тебе, умнице, ведомо.
Порвать хочу раздаточную ведомость,
Да людям по новой раздать за летошние трудодни{99}.
Ой, до весны не доживут они.
Знаю, злонаходчивы теперь люди живут.
Чо там на меня? На себя на самих донесут.
Но и глаза воротить мне дале невмочь.
Надо помочь.
Да… Затеребила она край платка,
Посмотрела на меня эдак изглубока…
А ведь знаю я её, вот как знаю!
Гляну в лицо – вижу, какой была молодая,
Встретясь, краснела маково…
Заплакала.
– Ладно, парень, похлебай-ка щей.
Утро вечера мудреней.
Лампу задула, зажгла лампаду перед Богородицей.
Молится.
Лежу – перебираю. Дочка-невеста в соку.
Что мне взбрело, дураку?
Сыновья глядят со стены.
Воротятся ль ещё с войны?
За мою семью, если придётся,
В тюрьму никто не пойдёт, небось.
Нет уж, пускай живётся
Как жилось.
Лампада горела-горела, погасла –
Кончилось масло.
Сна – ни в глазу. Как у чужих людей ночую.
Таракан во тьме усами поведёт – чую.
Вот уж з а полночь с печи моя старуха
Тихо так говорит, вполслуха:
– Спишь, Кузьма? – Я прохватился, к ней:
– Не спю, не!
– Не жди, говорит, моего бабьего совету:
У нас, у баб, друг к другу жалости нету –
Ты да дети, всего у меня свету.
Помнишь, убили у нас в Ямуровке пристава?
Дядя Андрей не стрелял, – а взял на себя все выстрелы.
Пошёл на каторгу – три семьи высторонил,
Средь других и отца моего.
Как б эт’ и нам научиться таково,
Чтоб и жить легко и умирать легко?..»