Александр Солженицын - Раннее (сборник)

И зачем я подходил? зачем растрагивал?
Где суды такие? где такие лагери?..
Холмик углей прорывался синеватым огоньком.
От Днепра тянуло лёгким ветерком.
Наступления предтечи верные,
Поползли над лесом кукурузники фанерные{90}.
От невидимых, от них всё небо тарахтело.
Меркнул наш костёр – и меж вершинами светлело,
Раздавалась, отступала вкруг по лесу тьма.

…Слушал-слушал, рыжий отозвался и Кузьма:
– Этой зимою, полгода тому,
Случилось и у меня в дому.
Спим. Слышим – стучат. Громчей:
– Эй, хозяева! Эй!
Отвори!
Кто живой, подойди к двери! –
А за тучами месяц, светло. Глядь из окна –
Вот тебе на! –
Два офицера, один старшина.
Не по мою ли душеньку? Открыл.
– Ты, спрашивают, приятель,
Колхоза здешнего председатель?
Нам на эту избу показали.
– Он, говорю, попали.
Али дело какое? – Да без дела не шли.
Без дела б иное время нашли.
– Ну, заходите. – Зашли.
Мостами веду их в темноте{91},
Спрашиваю: лошади-те ваши где?
– Отсталый ты, батя, отстал далёко.
У нас – колесница Ильи-пророка.
– Неуж самолёт разбился? – Нет, смеются, самолёт цел,
Назад полетел.
Ладно, думаю, смеяло не иступлено – смейтесь.
Засветил в избе – заходите, грейтесь.
А у меня сыновья на фронте, дочь одна,
Она на полатях, на печи жена.
Смотрю на гостей – одеты что надо,
И чистенько, ну бы с парада:
Валенки, ушанки, полушубки голевые,
За плечьми мешки вещевые,
И в мешках довольно наложено,
Всё как положено.
НКВД, не иначе. Знаю я их порядки.
Уж больно все трое исправны да гладки.
Нет, гляжу, разболокаются, разбираются,
Ночевать, что ли, собираются.
Что ж, спрашиваю, добрые люди, – зачем да откуда?
Хозяину б знать не худо.
Кто из вас тут старшой?
Подступил ко мне тот, что одет старшиной:
– Пожди, отец, насмотришься всякого.
Старшего нет у нас, все одинаковы.
Спать не поспишь – не кляни нас, папаша:
Одна у нас ночка, да ночка та наша.
Поперву закати-ка нам ужин,
Потому как по жизни своей панихиду служим.
Вина нам побольше. Богаты.
Не постоим за платой.
А сам – ступай, где у вас телефон,
Звони, подымай сюда весь район. –
Стал я тут домекать. А что, говорю, парнишки –
Не малы ль у вас будут чинишки,
Чтоб к вам вызывать из району?
Должностя-то ваши какие? – Отвечают: Шпионы.
– Эй, парень, шутить воля твоя,
А не шути дороже рубля!
– Какие могут быть шутки в военное время?
Поверишь, как получишь премию.
Прибегут к нам, батя, прибегут со всем старанием:
Мы-то ведь – прямехом из Германии…
– Что это? – перепрашиваю, – да ты в уме?
Фронт-то вроде не в Костроме?
А мы-то невдалеке от Галича{92}.
– Говорю тебе: из Германии давеча.
В Берлине я был вчера поутру,
Верно тебе говорю,
Верно, как вот в твоей избе стою,
Как вижу вон девку твою.
А она-то, воструха,
Краешком глаза да краешком уха
Ссунулась было с полатей –
Где уж тут спать ей! –
Да Степана встретила взгляд,
Прыснула – и назад.
– Эх, – кричит Степан, – сердце во мне загорелось!
Хочу, чтобы девка твоя в шелка оделась.
На шелково платьице когда-ни-то взглянет
Да меня непутёвого помянет.
Развязывает он свой мешок,
Достаёт платья на три – беленький шёлк!
– А ты, папаша, издобудь-ка нам самогону
Да зови кого-ни-то из району. –
Ладно, говорю, самогону придёт черёд,
У нас и медовая брага живёт.
Ты, старуха, видно, вставай,
Угощенья нам подавай,
Да самоварчик приспей нам,
А позвонить – успеем.
Достают они из мешков тут, брат,
Печенье-крученье, консервы, шоколад:
– Едал ли? видал ли, папаша, Европу? –
Это мне Стёпа.
Да. Ну, сели мы. Только Степан беспокоен – встанет,
Вдоль стен пройдёт, карточки оглянет.
Смотрю на него – редко такой молодец удаётся:
Не родня, а в душу вьётся.
– Эх, говорю, парень, похвалить бы твоего отца,
Да голову зарубил тебе не с того конца.
Руки за ремень, стал. – Ты, батька, о чём?
– Да всё ж вот о том, что ты дуролом,
Да и приятели твои тоже
С тобою схожи.
Шпионы-то вы, я вижу, лядащие,
Не настоящие?
– А ты посудить и сам волён,
За шесть месяцев какой шпион?
– Как ж эт’ вас на такое ремесло
Нанесло?
– Да уж не заварили б круто нам,
Не прыгали б с парашютами…
Как они город тот назвали?.. Гага!
Там, видишь, все подписали бумагу:
Пленных, значит, кормить,
С голоду не морить.
Ну, а от нас
Поступил отказ{93}:
Народу-де у нас хватает,
Кто сдался – пусть подыхает.
Другие-то пленные сыты, будешь упрямым,
А наших – в яму да в яму.
После уж, как немцев отвсюду прижали, –
Ласковые стали, прибежали,
В армию зовут – хоть в немецкую, хоть в РОА,
Да’ ть на своих рука ли поднимется, а?
Искали, как полегче на эту сторону.
– Ну, – я в упор им. – Ну?
Деньги-то есть? – Да тысяч с о -сто.
– Документы? – Исправны. – Куда как просто.
Значит, с концами?
Головы дурьи, о чём же мы с вами?
С немцами не расчёлся? Иди воюй.
А никому не должон – живи, не горюй.
Я вас не знаю, беседы мы не вели,
Обогрелись часок – и ушли. –
Поглядываю на гостей – молчат.
В землю глядят.
– Не-ет, мужички, власти – всегда они власти,
Хорош а не жди от них, жди напасти.
Сажали их – думали, будут свежи,
А они всё те же.
Старый ворон мимо не каркнет:
Бумажёнки вам выпишут без помарки,
Поставят печать –
И пошлют сосны считать.
И не станут с вами миловаться,
Что доброй волей вы пришли сдаваться.
По саже хоть гладь, хоть бей –
Всё будешь чёрен от ей.
В Восемнадцатом, как я в армии был,
Две недели, привелось, в ЧК служил.
Городскую барышню вели однова,
В тонком платьи, статная, в кудерьках голова.
Помню – гордо себя держала
И не трусила их нимало.
– Эх, говорит, деревенский тюлень,
Вспомнишь ты когда-нибудь этот день!
А как дошло до расстрела –
Тринадционал запела{94}…
Они потому и верховодят,
Что сами своих под пули подводят.
Так, думаешь, вас пощадят?
Навряд…