Александр Солженицын - Раннее (сборник)

Что-то я… постой… да! – пулемёты
Давите?» – «Нет, пулемёты не берём…» – «Спасибо!
Техника, наука, а штрафную роту
Значит, это… рыбам?
Завтра мне какую? – раз… два… три… четвёртую! –
Пулемётами покосят.
Конечно, мёртвые
Ни с тебя и ни с меня не спросят.
Нет, ты про коробочки оставь.
Ты пойми манёвр: штрафную роту вплавь –
Здесь ! А сила – там, направо, в том лесочке,
И артподготовка – справа, а не тут.
Мне-то что? С биноклем сяду на песочке,
А они на брёвнах поплывут.
Да и то, ты видишь – сколько факелов
На прощанье я себе зажёг?
Командарм – пузатая скотина, что ему – оплакивать?
Я про лодки сунулся, дурак, ему, –
Говорю, что Ванька Уклеяшев жох –
Плыть, так чтоб доплыть, прыжок – так чтоб прыжок!
– Лишних лодок нет. Враги народа
Могут и без лодок…
Я – ты хочешь знать? – отчаянный вояка,
Потому меня в штрафной и держат.
Ладил я и мерил всяко:
Ни хрена не выбиться за стрежень.
Эх, душа! – за тот бы берег зацепиться!
Сесть там на плацдарме!..
Широка водица…
И не это нужно командарму.
Командарму нужно только отвлеченье .
Что же, отвлечём.
Так что, выпьем, Стёпа, ради развлеченья…
На войне мне жизнь без водки нипочём.
…Что уставился? Немало брата нашего
Говорит умно, а очень это нужно им?
Не жалеют и не слушают Ваньку Уклеяшева,
И тебя, Алёшка, тоже не послушают…»
И, в дымину пьяный, посреди бутылок,
Он по-новому предстал моим глазам –
Опалённый нос его в сети лиловых жилок
И на подбородке – рваный шрам.
Уклеяшев н е пил и не говорил.
По бороздкам лба его катил
Пота трудного светящийся горошек,
Спутанные волосы клубились, – и чадил
Брызжущий огонь трофейных сальных плошек.
Множились и шевелились тени
На стене и на накате потолка –
И в прозрении привиделся мне гений
Неосуществлённого прыжка.

Не в бинокль поигрывал с пригорка –
Своровавши лодок, спрятав их в лесу,
Утром вырвался на взбешенной моторке
И пошёл за смертью, стоя на носу.

Пламя выпрыгнет под ветви низких елей.
Лапника подкинут – густо валит дым.
Ворохом – винтовки… Комьями – шинели…
Человек двенадцать. Подойти бы к ним.
Недоросток-мальчик тянет суховершье{82}
И, меня заметив, щурится в свету.
Мне – какое дело? Есть там где-то СМЕРШи.
Я их знать не знаю, тут я – подойду.
Гимнастёрки – наши. Наши и обмотки.
Только плечи без погонов… И без звёзд пилотки.
Навзничь. И ничком. Согнувшись. И вразвалку.
Мужичок портянки вывесил на палках…
Тот загрёб картошку в жаркую золу…
Там, едва не лёжа, ослонившись о -ствол,
Царственно закинув за плечи полу
Драненькой шинели, замер с превосходством
Юноша-еврей.
Замолкли. Оглянулись.
Мало что не встали – не пошевельнулись.
И, увидевши, что сбился край плаща,
Обнажая звёздочки, отполз за спину,
Я его повёрткой виноватою плеча
На погон надвинул.
«Здравствуйте, товарищи!» – Глядят нехорошо.
– «Здравствуйте…» – в два голоса. Молчат. Молчу.
Что – пришёл?
Чего – хочу?
Я и сам не из туристов. Мне не меньше тошно.
Почему ж звучит так унизительно, так пошло
Голос мой: «Соседей принимаете к костру?
Завтра огоньку вам поддадим…»
(Боже мой! Зачем я вру?
Дам – не я. А тот, кто даст, – не им.)
«Огоньку-у?..»
– «Чтой-т пушек не видали мы, как шли».
– «Говорит же человек…» – «А у моста везли…»
– «Если б их из пушек рубанули крепко…»
– «То и что? Народ!
Ехало не едет – «эх» не повезёт…
Репкина забыли?» – «Что это за Репкин?»
– «Был такой. Ну правда, что пловец неважный…»
– «Там какой бы не был… Может с кажным…»
– «И скажи – стреляли б, наступленье,
А то так – ни за хрен, на ученьи,
В полной выкладке, со всем бревном утоп.
Да и вот он нахлебался, Санька этот, клоп».
Взглядом выкаченных глаз в огне бесцельно странствуя,
Толстогубый юноша сказал в пространство:
«Думают их благородие –
Mauvais genre [10] Дурной тон ( франц .). , гостить изволят у шпаны…
Мы – напротив, патриоты. И за маму-родину
Тут воюют даже пацаны».
– «Сколько ж, Саня, лет тебе?» – «Пятнадцать».
– «И… за что ты?»
– «По указу». – «По какому?» – «Опозданье. На работу».
– «Опозданье?» – «Два часа».
– «Судили?» – «Полкатушки»{83}.
– «Это как?» – «Что – как? Пятёрка. Счёт простой».
Счёт простой? Но я позорно мнусь перед мальчушкой:
«Я не понял, Саня. Пять – чего же пять?»
Усмехнулся, строгонький, худой.
« Лет , конечно, что тут не понять.
Заменили месяцем штрафной».