Александр Солженицын - Раннее (сборник)

Турич – у меня. Ух, печка-то, чертяка,
Прогорела, н а тебе поленце!
Хватит, нарубили лесу у поляков,
Скоро, брат, нарубим дров у немцев.
Смуглый жар под пухом щёки золотит.
Током, бьющимся под кожею, налит
Лоб обтянутый, бороздкой первою просечен.
Он – не юн уже. Таких – не гнали с веча.
«Хорошо, что ты пришёл. Не всё же быть нам вместе.
Может быть, расстанемся, сказать и не успеется:
Турич! Пронеси сознанье гордости и чести
Перед европейцами.
Помни, что в Европе растревоженной,
Где не так уж часто русские гостят,
Каждый наш поступок, в тысячах размноженный,
Как легенда станет. Нам простят,
Нам простили бы наш нищий вид наружный,
Локти драные, обмотки прелые,
Если б мы прошли как гордые, как зрелые
Сыновья страны великодушной.
Если б сдержанно прошли мы сквозь Европу,
Не прося подачек на убогость нашу,
Если б наш рязанский недотёпа
Ванечка Евлашин
Дать понять союзникам бы мог
À propos [14] Между прочим ( франц .). , меж тостов двух за столиком,
Что из многих путаных дорог
Мы нашли свою ценой ошибок стольких.
Что жалеть не надо нас, что всё нам ведомо,
Что – сердца, порывы, души вскладчину, –
Этой самой раскалённою Победою,
Воротясь домой, мы выжжем азиатчину.
Вот о чём я думаю – надменным, сытым, им
Хоть бы изредка, хоть искрами, но показать,
Что Россию, даже прокажённую, – чужим
Мы не разрешаем презирать.
Но ведь он не сможет, даже если
Этому всему его я научу.
Да и как учить? Во многом сам на перекрестьи,
Сам не знаю я, чего хочу…
Родина зовёт своих солдат к победной мести…
Пусть идут! И я иду… И я – молчу».
«Как же можно так, товарищ капитан?
Понимать! Иметь в руках оружие войны!
И – не действовать? Зачем тогда нам разум дан?
Для чего же – чувства нам даны?»
– «Для чего?… Не знаю. Я – историк. Я хочу – понять.
Понимать и действовать – несовместимо.
Нет, не так! Готов бы я гранатами швырять –
Если б только рассчитаться мне с самим собой:
Этот путь у Революции – один? неумолимо?
Или был – другой?..»

Вышел, удручённый… Как им объяснить,
Что всегда так было, что от веку идет
Свойство памяти людской: всё прошлое хвалить,
В настоящем лишь дурное видеть.
Легче нет кричать: – Возьми его!
Гарцевать, травить: – Ату!
Но безмерно трудно выявить
Доводов чеканных чистоту,
В вековой клубящейся глуби
Различить: to be or not to be ?
Как пред сфинксом, я стою пред государством,
Водянистые глаза его не говорят:
Убивать – или лечить? Реформы и лекарства –
Или меч и яд?
На столе – процесс Бухарина-Ягоды
И четырнадцатый съезд ВКПб…
Пролегли запутанные эти годы
Тайным шрамом по моей судьбе
И угрозой тайной: берегись!
До чего живу я опрометчиво! –
Вот войдут, откроют ящик из-под гаубичных гильз –
Кончено! Добавить нечего!
Книг!.. – запретных и допущенных,
больших и маленьких…
Кто из них, поскольку и докуда прав? –
Холодно-жестокий Савинков?
Ленин – изгоряча, иссуха шершав?
Князь Кропоткин, снова нелегальный?
Карл Радек, талмудист опальный?
Пламенно пророческий Шульгин?{117} –
Страшно мне! И кажется: я в зале театральном,
Я сижу один.
Некому шептать, опахиваться, шаркать,
Аплодировать и гневаться из кресельных рядов, –
Зал пустынный пышен и суров.
Раздвигается тяжёлый красный бархат,
И актёры, вставши из гробов,
Предо мной играют запрещённую в премьере
Дивную, неведомую пьесу, –
Никого в амфитеатре, никого в партере,
Не колыхнет шёлком по портьере
И не скрипнет кресло.
Надо всё запомнить – эти пантомимы,
Эти тайны комнат, эти монологи, –
Задыхаюсь и не знаю – выйду невредимым
Или буду скошен на пороге.
Вправду ль я один, или из Главной Ложи
Эту пьесу смотрят тоже,
И меня заметили, и на меня кивнули Смерти?..
…Книгу, где читаю, раскрываю. Вложен
Свёрток с почерком знакомым на конверте.
Мой Андрей! Какое колдовство,
Что на фронте трёхтысячевёрстном
Под Орлом на Неручи я повстречал его,
И с тех пор, как праздник, привелось нам –
То заскачет он ко мне наверхове,
То заеду я к нему на «опель-блитце», –
Мысли-кони застоялые играют в голове,
И спиртной туман слегка клубится.
…Трупной гнилью на просёлках пахло,
Избных пепелищ, пшеничных копен гарь…
Так откуда ж снова радостная нахлынь
Горячит нам грудь и голову, как встарь?
Столько пройдено в немного лет,
Столько видено и взято наизвед, –
Но по-прежнему в какой-то точке круга –
Книга, стол, и мы друг против друга –
Никого на свете больше нет.
Пусть в патроне сплющенном коптит фитиль,
В двух верстах – трясенье на краю переднем,
Ближе – сходимся – яснеем – и
Запись отточённая о выводе последнем.
Мой Андрей! Всегда с тобой мы будем
Два орешка одного грозда.
Что за диво – сходство наших судеб?
Что за чудо – где бы и когда
Мы ни встретились, как трудно, как не прямо
Ни легли б за нами долгие пути, –
До чего доходишь ты умом упрямым,
До того чутьём измученным дойти
Выпало и мне. Вот год с последней встречи,
Раскружило, раскидало нас далече,
Но держу письмо. Не только что по шифру,
По разбросанным невинным цифрам,
Где искать тебя, я вижу сразу, –
Но язык письма условный,
Как биенье жилки кровной,
Подбодряет одинокий разум.
Пишешь: «Долго думал я и вижу, что Пахан{118}
Злою волею своей не столько уж ухудшил:
Жребий был потянут, путь был дан,
И другого – мягче, лучше –
Кажется, что не было. Какой садовник
Вырастил бы яблоню из кости тёрна?
Так что, кто тут основной виновник, –
Встретимся – обсудим. Спорно».
Друг мой, друг! Твои слова тяжки.
Если это так, то ведь отсюда мысль какая?!
Ведь тогда!.. – и я рывком руки
Одержимое перо макаю:
«Но тогда, снимая обвиненье с Пахана,
Не возводим ли его на Вовку?» (сиречь – Ленина).
«Коротко: а не была ль Она
Если и не не нужна,
То по меньшей мере преждевременна?..»
Сколько жив – живу иных событий ради,
У меня в ушах иного поколения набат!
– Почему я не был в Петрограде
Двадцать восемь лет тому назад?
В грозный час, когда уже возница
Горячил, чтоб трогать, я –
Я бы бросился под колесницу,
За ноги коней ловя.
«Кто здесь русский? стой!! – по праву смерти
Я бы крикнул им из-под подков, –
Семь раз семь сходите и проверьте –
Путь каков?!
Жили вы в Швейцариях – живали ли в народе?{119}
Вы – назад ли знаете, не то что – наперёд…
Ваше солнышко красно восходит –
Каково взойдёт?..»