Оскар Уайльд - Сказки

Из всех комнат эта была самая замечательная и самая красивая. Стены ее были покрыты луккским шелком розовых тонов, затканным птицами и нежными серебряными цветами; массивная отделка была из серебра в форме цветочных гирлянд с качающимися на них купидонами; перед двумя большими каминами стояли широкие экраны, расшитые попугаями и павлинами, а пол из зеленоватого, словно морские волны, оникса, казалось, уходил в бесконечность. И Карлик был здесь не один. В полутьме двери, на другом конце комнаты, он увидел маленькую фигурку, наблюдавшую за ним. Сердце его дрогнуло, крик радости сорвался с губ, и он вошел в залитую солнцем комнату. По мере того как он шел, приближалась к нему и фигурка: теперь он ясно мог ее видеть.

Инфанта!.. Нет, это было чудовище, самое фантастическое из всех когда-либо виденных им: по сложению не похожее на других людей, с горбом, кривыми ногами, с громадной покачивавшейся головой, покрытой гривой черных волос. Маленький Карлик нахмурился, чудовище тоже. Он засмеялся, чудовище засмеялось вместе с ним и, передразнивая его, вытянуло руки по швам. Он отвесил насмешливый поклон, чудовище ответило тем же. Карлик пошел навстречу, и оно стало приближаться, копируя каждый его шаг и останавливаясь, когда он останавливался. Карлик вскрикнул от изумления и, пробежав вперед, протянул руку; рука чудовища, холодная, как лед, дотронулась до его руки. Карлик испугался, быстро отдернул руку, и чудовище повторило его жест. Он попробовал двинуться вперед, но что-то гладкое и твердое остановило его. Лицо чудовища было теперь совсем близко от его лица и, казалось, было полно ужаса. Он откинул волосы, падавшие на глаза, и ударил чудовище. Оно сделало то же самое. Он скорчил гримасу отвращения, лицо чудовища также перекосилось. Он отошел назад, и оно отступило.

Что же это такое? Карлик с минуту подумал и обвел взглядом комнату. Странно, но, кажется, все повторялось в этой невидимой стене, прозрачной, как вода. Да, повторялись картины и диваны. Заснувший фавн, лежавший около двери, в алькове, имел своего двойника, и серебряная Венера, освещенная солнцем, протягивала руки к другой Венере, столь же прекрасной, как она сама.

Уж не эхо ли это? Однажды он крикнул в долине, и эхо повторило каждое его слово. Могло ли оно так же повторять вид предметов, как повторяло голос? Могло ли оно создать отраженный мир, подобный миру настоящему? Но разве тени предметов могли иметь цвет, жизнь и движение? Неужели?..

Он вздрогнул и, взяв со своей груди прекрасную белую розу, сделал пол-оборота и поцеловал цветок. У чудовища оказалась такая же роза, точь-в-точь похожая на его! Оно осыпало ее такими же поцелуями и прижимало к сердцу угловатыми жестами.

Истина вдруг открылась ему. В отчаянии он дико вскрикнул и, рыдая, упал на пол. Так этот уродливый горбун, такой отталкивающий и ужасный, был он сам! Он и есть это чудовище, это над ним смеялись все дети и маленькая Принцесса, в любовь которой он верил, – она тоже только издевалась над его безобразием и его кривыми ногами! Почему его не оставили в лесу, где не было зеркал, чтобы открыть ему его уродство? Уж лучше бы отец убил его, чем продавать на позор! Горячие слезы заструились по щекам Карлика, и он в мелкие клочки разорвал белую розу. Размахивавшее руками чудовище сделало то же самое и разбросало нежные лепестки. Оно пресмыкалось по полу, и когда Карлик взглянул на него, он встретил взгляд, искаженный болью. Чтобы не видеть его, Карлик отполз в сторону и закрыл глаза руками. Словно раненый зверь, он со стонами спрятался в тень.

В это мгновение сама Инфанта вошла в комнату вместе со своими товарищами по играм, и когда они увидели, как безобразный маленький Карлик лежал на полу и бил по нему своими судорожно сжатыми кулаками, со странными и несуразными ужимками, они разразились веселым смехом и, образовав кружок, стали наблюдать за уродцем.

– Его танцы были забавны, – проговорила Инфанта, – но игра его еще смешнее. Право, он почти не уступает марионеткам, только, конечно, менее натурален, – и она хлопала в ладоши и обмахивалась своим большим веером.

Но маленький Карлик не подымал глаз, и рыдания его становились все тише и тише; вдруг он испустил какой-то вздох, странно подпрыгнул и схватился рукой за бок. Потом опять упал и уже больше не двигался.

– Это замечательно, – сказала Инфанта после паузы, – но теперь ты должен станцевать для меня.

– Да, – закричали все дети, – вставай и танцуй; ведь ты не хуже берберийских обезьянок, даже гораздо забавнее их!