Роберт Говард - Стервятники Техаса

— Думаю, да, — пробурчал Крошка. Как всякий человек подобной закваски, он тщательно скрывал свою радость. — Но у меня появился новый должок. Сначала я убиваю Харригана, потом убиваю тебя, а теперь выясняется, что вы оба живы и судачите об этом направо и налево. Значит, придется мне еще что-нибудь натворить, чтобы люди поверили, что я все-таки не жалкий мазила.

Шериф Мак-Фарлен, прекрасно знавший подобных людей, добродушно расхохотался.

Именно в том месте, где залетный ветерок поднимал прозрачные клубы пыли, пустынная калифорнийская дорога, на следующие несколько сот ярдов, превращалась в главную улицу городишки, гордо носившего название «Капитан». Лежа в тени дощатых строений с размалеванными фасадами, дворовые псы маялись от скуки. Лошади в стойлах били копытами и разгоняли хвостами мух. На покореженном деревянном настиле играл ребенок. Этим все проявления жизни в городке и исчерпывались. На первый взгляд Капитан был городом-призраком, чью судьбу вершили ветер и солнце.

С востока к городку медленно катил скрипучий фургон. Волокли его старые, сутулые клячи, изможденно прогибаясь при каждом нетвердом шаге. Сидевшая в фургоне девушка прикрыла глаза ладонью и подняла голову. Затем она заговорила со стариком, который сидел возле нее на козлах.

— Впереди какой-то город, отец.

— Капитан, — кивнул тот. — Мы там надолго не задержимся. Дрянное место. Я о нем услышал сразу после переправы через Пекос. У них тут свои законы. Шайка бродяг и разбойников. Нам все же придется тут остановиться, купить себе бекон и кофе. И сразу вперед.

Его старческий усталый голос вернул к жизни приунывших лошадей. Колеса фургона заскрипели по улицам городка, а из его дощатого пола тонко сочилась бесконечная, собранная с тысячемильной дороги песчаная струйка.

Капитан жарился на солнце, задернувшим занавеску из трепещущих складок зноя между ним и голыми склонами гор Сакраменто, что вздымались на юге за безжизненными сопками. Капитан — приют бесприютных, прибежище беглых; хотя и не самое последние прибежище, не тот окончательный, безвозвратный приют, чьи врата ждали впереди гонимых и проклятым миром…

Не все из тех, кто приезжал в Капитан, были отмечены клеймом изгоев. Один из таких людей зашел в этот день в салун «Четыре туза», и сейчас его исподлобья разглядывал сосед по стойке.

Большой Мак был настоящим техасским ковбоем — широкоплечим, массивным детиной, чьи тугие, как сталь, мускулы были закалены годами перегонов скота по бескрайнему пространству, простиравшемуся от виргинских дубов, растущих на заболоченных топях близ Мексиканского залива, до канадских прерий. Людей такого обличия, как Большой Мак, нетрудно было встретить в каждом облюбованном ковбоями салуне — широкое загорелое лицо, непослушная копна смоляных кудрей, а из голубизны его глаз иногда, казалось, выглядывал черт. Рукоять револьвера 44-го калибра, что выпирала из его кобуры, некогда покрывали насечки, однако ныне она была до блеска отполирована плотным и частым сжатием ладони. На свое ружье Большой Мак насечек вообще не ставил, что не мешало ему исправно пускать его в ход. А работа ему могла найтись повсюду, где соперничающим ковбойским артелям не удавалось кончить дело миром: от реки Сабина в двадцати милях от Далласа — и до Молочной реки в Монтане, у самой границы с Канадой.

— Тебя, кажется, зовут Билл Мак-Кланахан, верно? — спросил у него сосед, уже с минуту глядевший на него со странным любопытством, которого он не сумел скрыть под маской беспристрастности. — Ты помнишь меня?

— Помню. — Человек, привыкший иметь множество врагов, должен обладать отменной памятью на лица. — Ты — Крошка Чикота. Я видел тебя у Хейса три года назад.

— Давай-ка пропустим стаканчик.

Крошка подал знак бармену, и тот запустил по стойке пару стаканов и бутылку, которые, плавно проехавшись по влажной поверхности, остановились возле Мака. Чикота, казалось, был сделан из другого теста, чем Большой Мак. Он был худощав и невелик собой, хотя под рубахой проступали стальные бугорки мускулов. Цвет лица был мягкий, волосы — русые, а в серых шальных глазах блуждала безобидная, на первый взгляд, хитринка. Однако человек, изучивший на своем веку множество людских характеров, не пропустил бы на дне этих глаз гнусную жестокость и самое подлое вероломство.