Уилбур Смит - Птица солнца

К этому времени Салли чуть не лопалась от любопытства, и я смилостивился над ней.

— Такую технику используют при фотографировании картин, чтобы обнаружить подпись и детали, скрытые позднейшими пластами краски; для съемки сквозь облачный слой, для съемки морских течений — вообще всего, что невидимо для человеческого глаза.

— Похоже на волшебство.

— Так и есть, — ответил я, продолжая щелкать. — Фильтр задерживает все, кроме инфракрасных лучей, а пленка чувствительна к ним. Она улавливает разницу в температуре объекта и отражает это разными цветами.

Мне пришлось еще с час поработать в фотолаборатории, прежде чем я смог показать изображение на экране проектора. Все цвета изменились, стали странными и сверхъестественными. Лицо царя приобрело ярко-желтый цвет, борода — пурпурный. Появились многочисленные пятна, которых мы не замечали раньше, — неровности поверхности, включения посторонних материалов в краске, колонии лишайников и прочие изъяны. Они светились, точно чужеземные самоцветы.

Но я их едва замечал. Все мое внимание, заставив сердце бешено биться, привлекла решетка из правильных продолговатых прямоугольников, покрывавшая весь рисунок. Эффект неправильной шахматной доски; прямые линии светились бледно-голубым.

— Нужно немедленно связаться с Лореном, — выпалил я.

— Что это? Я по-прежнему не понимаю. Что это значит? — канючила Салли, и я удивленно повернулся к ней. Мне все было так ясно, что я удивился ее недогадливости.

— Это значит, Сал, что за белым царем в скале отверстие, которое искусные каменщики замуровали блоками известняка. Белый царь нарисован поверх этой кладки.

Лорен Стервесант, заложив руки за спину, стоял перед стеной пещеры и гневно смотрел на белого царя, раскачиваясь на носках и воинственно выпятив челюсть. Мы — Рал, Салли, Лесли и я, стояли полукругом и с беспокойством следили за его лицом.

Вдруг Лорен выхватил сигару изо рта и в сердцах швырнул ее на мощеный пол. Он свирепо растоптал окурок, повернулся, отошел к изумрудному бассейну и остановился, глядя в затененную воду. Мы молча ждали.

Он вернулся: его влекло к рисунку, как мотылька к свече.

— Это, — сказал он, — одно из величайших произведений искусства. Ему две тысячи лет. Оно невосстановимо. Бесценно.

— Да, — сказал я.

— Оно не принадлежит нам. Это часть нашего наследия. Оно принадлежит нашим детям, еще не рожденным поколениям.

— Знаю, — сказал я, но провести меня было не так просто. Я месяцами следил за Лореном и видел, как росло его чувство к портрету. Портрет приобрел для него какой-то глубокий смысл, о котором я мог только догадываться.

— А вы хотите, чтобы я его уничтожил, — сказал он.

Мы молчали. Лорен отвернулся и начал расхаживать перед портретом. Наши головы поворачивались ему вслед, как у зрителей на теннисном матче. Он резко остановился прямо передо мной.

— Ты и твои проклятые фотографии, — сказал он и снова начал расхаживать.

— А нельзя ли… — робко начала Лесли, но голос ее замер, как только Лорен развернулся и посмотрел на нее.

— Да? — спросил он.

— Нельзя ли… ну, как бы обойти его… — Голос ее смолк, потом опять окреп: — Проделать проход в стене сбоку, а потом повернуть к отверстию за белым царем?

Впервые в жизни мне захотелось обнять ее и поцеловать.

Лорен прилетел с одним из своих горных инженеров и отрядом горнорабочих машона с шахты «Сестренка», что вблизи Вэлкам. Они привезли с собой воздушный компрессор, пневматические сверла, ручные буры и все остальные принадлежности своего ремесла. Инженер оказался большим рыжеволосым человеком с веселыми васильково-синими глазами и детским лицом в веснушках. Звали его Тинус ван Вуурен, и он всей душой поддержал наш проект.

— Думаю, стену прорежем легко, доктор. После серпентина и кварца, к которым я привык, этот песчаник все равно что сыр.

— Отверстие должно быть как можно меньше, — строго сказала ему Салли. — Как можно меньше вреда росписям.

— Мэм, — искренне ответил Тинус, — я прорежу вам дырку меньше мышиной… — тут он спохватился и заменил слово, — меньше мышиного уха.

Мы с Салли начертили на стене пещеры входное отверстие шахты, расположив его так, чтобы не повредить самые ценные и красивые росписи. Отверстие было всего два фута шириной и четыре высотой, но все равно пришлось пожертвовать замечательной группой жираф и изящной маленькой газелью с большими настороженными ушами.

Отверстие отделяло от белого царя тридцать футов, чтобы на портрете не сказалась даже малейшая вибрация — она могла потревожить волоконца краски на росписи. Тинусу предстояло углубиться на тридцать футов, потом повернуть под прямым углом и вернуться к портрету царя. Начать работу Тинус должен был на следующее утро, а накануне вечером мы развлекали его в гостиной. Атмосфера была как в военном лагере перед опасной вылазкой. Все были разговорчивы, взвинчены и пили слишком много.