Уилбур Смит - Птица солнца

— Значит, закон ошибается, — горячо сказала Танит.

— Нет. — Хай покачал головой. — Закон никогда не ошибается.

— Ошибается! — В голосе Танит опять звучали слезы.

— Закон — единственное, что спасает нас от хаоса, Танит. Повинуйся законам и богам, и тебе нечего будет бояться.

— Закон нужно изменить.

— Ах! — улыбнулся Хай. — Измени, сделай милость. Но пока они прежние, повинуйся им.

На следующее утро на рассвете в Сетт прибыл Ланнон Хиканус. Он привел два легиона в полном вооружении и пятьдесят боевых слонов.

— Боюсь, я пожадничал, государь, — сказал ему в воротах Хай. — Не оставил тебе ни одного. — Ланнон захохотал и обнял Хая, а потом, не отпуская его, повернулся к своим советникам.

— Кто из вас сказал, что Бен-Амон не будет сражаться? Ночью, пока он был еще трезв, Хай спел сочиненную им песнь о битве на Кровавой реке, и Ланнон слушал и плакал, а потом крикнул своим военачальникам:

— Три тысячи против тридцати тысяч! Нам всегда будет стыдно, что мы не сражались рядом с Хаем Бен-Амоном в битве при Сетте. — Ланнон встал. — Представляю вам нового главнокомандующего всеми легионами Опета. Представляю вам Хая Бен-Амона, Топорника богов.

А потом царь и жрец напились до беспамятства.

Гондвени — один из двухсот племенных вождей венди, его территория граничит с пустынным ущельем Кал, землей изгнанников. Это толстый благополучный человек; будучи благоразумным, он исправно оставляет в условленном месте в скалах небольшие количества соли и мяса в дар изгнанникам. В силу своего благоразумия он также предоставляет кров и еду одиноким путникам, идущим в горы или возвращающимся оттуда, а когда они уходят из его поселка, память о них уходит вместе с ними.

И вот однажды вечером у очага Гондвени сидел и ел его пищу и пил его пиво высокий истощенный незнакомец. Гондвени почуял за этим невыразительным изуродованным лицом и свирепыми желтыми глазами силу и целеустремленность. Он испытывал необычную симпатию к этому человеку и говорил свободнее, чем было у него в обычае. Хотя незнакомец говорил на венди, он, казалось, ничего не знал о политике и племенных делах, не знал даже имени царя, который сменил Манатасси, когда белые дьяволы унесли того за реку.

— Из шестерых братьев Манатасси пятеро быстро и загадочно умерли, выпив пива, приготовленного средним братом Кани. Только Кани пережил этот пир. — Гондвени засмеялся, закивал и подмигнул незнакомцу. — Теперь он наш царь, Великий Черный Бык, собиратель дани, Небесный Гром, жирный развратник с пятьюстами женами и пятьюдесятью мальчиками. — Гондвени яростно плюнул в огонь и отпил пива из кувшина, прежде чем передать его чужеземцу. Когда тот взял кувшин, Гондвени увидел, что у незнакомца нет правой руки и он придерживает кувшин обрубком.

— А что с советниками Манатасси, его военачальниками, его кровными братьями? — спросил незнакомец. — Где они сейчас?

— Большинство в брюхах птиц. — И Гондвени выразительно провел пальцем по горлу.

— Большинство?

— Некоторые переметнулись к Кани и едят его соль, другие расправили крылья и улетели, — Гондвени указал на горы, которые черными зубьями выделялись на фоне звездного неба. — Среди них есть мои соседи, вожди изгнанников, они никому не платят дань и ждут в горах неизвестно чего.

— А кто это?

— Зингала.

— Кузнец Зингала? — оживленно спросил незнакомец, и выражение лица Гондвени изменилось. Он пристально взглянул на незнакомца.

— Похоже, ты знаешь больше, чем следует для безопасности, — негромко сказал он. — Пора спать. — Он встал и указал на хижину. — Там для тебя приготовлена постель, и я пришлю для твоего удобства девушку.

Странник бурей обрушился на несопротивляющееся тело девушки, и Гондвени слышал, как та плачет от боли и страха. Встревоженный, он долго лежал без сна, но на рассвете, когда он подошел к хижине незнакомца, девушка спала сном крайнего утомления, а мужчины не было.

Глубокое ущелье уходило в горы, на тропе было темно и скользко. С вершины холма падал серебряный водопад, и, когда Манатасси поднимался, ветер бросал ему в лицо пену.

На ровном месте он остановился отдохнуть. От холода заныла культя. Не обращая внимания на боль, отбросив ее за пределы сознания, Манатасси посмотрел вверх по ущелью.

На вершине холма, хорошо видный на фоне бледно-голубого полуденного неба, темнел силуэт человека. Человек стоял совершенно неподвижно, и эта неподвижность казалась угрожающей.