Уилбур Смит - Тени Солнца

«Я схожу с ума, — подумал он. — Это нужно остановить».

Он сел, подтянув колени к груди, и образы померкли. Ему стало грустно и одиноко. Невыносимо одиноко… Казалось, что он стал маленьким и беззащитным.

«Сейчас заплачу, — подумал он. — Слезы уже в горле». И, как обиженный ребенок, который забирается к маме на колени, Брюс Керри залез в салон «форда», к Шермэйн.

— Шермэйн! — прошептал он, пытаясь отыскать ее в темноте.

— Брюс, что случилось? — встревоженно спросила девушка. Судя по всему, она тоже не спала.

— Где ты? Где? — испуганно повторял он, в темноте ощупывая сиденье автомобиля.

Шермэйн неуклюже подтянула Брюса к себе.

— Обними меня, Шермэйн! Умоляю, обними…

— Милый мой, что случилось? — взволнованно спросила она.

— Просто обними меня, Шермэйн. Ничего не говори. — Он прижался к ней, уткнулся лицом в шею. — Ты мне так нужна… О Господи, как ты мне нужна!

— Брюс!

Пальцы Шермэйн скользнули ему на голову и шею, поглаживая и успокаивая. Девушка стала ритмично раскачиваться, убаюкивая его, словно младенца. Постепенно напряженное тело Керри расслабилось, и он глубоко вздохнул — порывисто и резко.

— Мой Брюс, мой Брюс!

Шермэйн подняла рубашку и — в инстинктивном, извечном материнском порыве — дала ему грудь. Он припал к ней губами, а Шермэйн, обняв его за шею, склонила над ним голову, и ее длинные волосы закрыли их обоих. Ощущая его сильное тело, чувствуя потягивание сосков и осознавая, что дает силу любимому мужчине, она поняла, что раньше не знала счастья.

Брюс напрягся.

— Да, да, да… — с томлением шептала Шермэйн.

Жадные губы целовали ее. Он склонился над ней, уже больше не ребенок, а взрослый мужчина.

— Ты такая красивая, такая теплая, — хрипло сказал он, и Шермэйн содрогнулась от силы своего желания.

— Скорее, Брюс…

Настойчивые, сильные и ласковые руки искали и находили.

— Скорее, Брюс, скорее… — Шермэйн подалась ему навстречу.

— Тебе будет больно.

— Нет… Я хочу боли… — Внутри ее все напряглось, и она нетерпеливо вскрикнула: — Давай! — И потом: — Ай, жжется!

— Я остановлюсь.

— Нет!

— Милая моя, не…

— Да… О-о… Не могу больше, Брюс… Ты коснулся моего сердца… — Она забарабанила сжатыми кулачками ему по спине.

Туда, туда, в упругую, неохотно поддающуюся плоть… Потом назад и опять вперед… дотрагиваясь до сущности мироздания; скользя назад и снова вперед… тронув ее, откатываться назад… а потом все сначала… Медленно довести себя до жгучего изнеможения, почти до боли, — и падать, падать, падать…

— Я лечу… О Брюс! Брюс!

И вместе — в бездну… И ничего нет… Ничего — ни времени, ни пространства, ни конца…

Ничего — и все. Сразу.

В джунглях неутомимо били барабаны.

Шермэйн уснула, положив голову на руку Брюса и уткнувшись лицом ему в грудь. Он не спал, вслушиваясь в ее дыхание — тихое, нежное, почти неслышное, если не прислушиваться. «Или не любить, — подумал он. — Да. Я люблю эту женщину, и в этом я должен быть честен перед ней и перед собой. Я больше не переживу того, что случилось со мной в прошлый раз. И именно потому, что люблю ее, я не позволю ей вступить в нежеланный брак. Лучше закончить все сейчас, если нет силы продолжать».

Брюс склонил голову и погрузил лицо в волосы Шермэйн. Девушка во сне потерлась носиком о его грудь.

«Любовь трудно определить, — думал он. — Трудно в самом начале. Ее легко перепутать с жалостью или с одиночеством. Нет, я не могу себе такого позволить. Нужно тщательно обдумать наш брак с Джоан. Что я чувствовал в самом начале наших отношений с ней? Это было так давно, семь лет назад, что я даже не помню, — честно ответил он себе. — Все, что у меня осталось с тех пор, — фотографии наших поездок и слова, которые проникли туда, откуда ни ветер, ни боль их не смогли выгнать.

Пляж вот-вот спрячется под надвигающимся с моря туманом, на прибитом к берегу обломке топляка стоит купленная по дороге корзинка с клубникой. Я целую Джоан, чувствую сладкий вкус ягод на ее губах. Помню, мы пели: «К югу от границы…» Смутно припоминаю ее тело, форму ее груди до рождения детей. И это все, что у меня осталось от тех славных времен.

Все остальное ярко, резко и обжигающе запечатлелось в памяти. Каждое уродливое слово и тон, которым оно было сказано. Рыдания по ночам… Три долгих мрачных года после смертельной раны… Мы изо всех сил пытались сохранить наш брак — ради детей. Дети… Боже мой, нельзя сейчас о них думать. Слишком больно. О Джоан больше вспоминать не стоит, с ней покончено. Из-за нее я страдал. Ничего, что она ушла с другим, — в конце концов, ей нужно было найти счастье. Нет, я ненавижу ее не из-за этого, а из-за детей. Из-за того, что она выхолостила мою любовь, которую я теперь мог бы преподнести Шермэйн.