Олесь Донченко - Карафуто

Свежий ветер с шумом пролетел навстречу, и на губах юноша ощутил холодные соленые капли. А может, это лишь показалось, может, никаких капель не было, но море, настоящее море гудело вдали и с каждым шагом приближалось.

Володя теперь уже бежал, задыхаясь, ветер наполнял его легкие. Но он все еще не верил своим глазам.

Остановился лишь в нескольких шагах от моря. Высокие волны с ревом разбивались о камень, стена соленых брызг поднималась вверх, рассыпалась, а на их месте уже вырастала новая стена, новые буруны расшибались о камень, пена клубилась и шипела. Иногда волны перекатывались через каменные валуны и заливали низкий берег.

Как же могло случиться, что юноша вместо границы вышел к морю?

Это вышло вполне случайно, это была ошибка. Размышляя над этим, Володя понял, что сам во всем виноват. Он сбился с правильного пути. После встречи с аинцем он был убежден, что до границы рукой подать. Это, в самом деле, было так, но Володя перестал проверять правильность выбранного направления. Он просто шел вперед и вперед, не замечая, что, вместо севера, давно уже идет на восток.

Володя молча стоял на берегу. Перед ним бурлило неприветливое море, а вокруг простиралась пустынная равнина, покрытая вечерней мглой. Ничто на этих суровых уединенных берегах не указывало на присутствие человеческого жилья. Ни огонька, ни звука. Только море ревело, и еще, как казалось Володе, иногда где-то кричала неизвестная птица. Может, то была сова, может, чайка скулила спросонок на приморской скале.

Тоска медленно сжала сердце. На этом берегу можно было по-настоящему понять, что такое одиночество.

Ветер крепчал. Удары бурунов так часто следовали один за другим, что звук их ударов сливался в один протяжный звук.

И вот где-то далеко в море, может, за тысячу мыль, неожиданно выплыл из тьмы огонь. Он был оранжевый и холодный. Прошло несколько минут, пока Володя понял, что это восходит месяц. Огромный медно-красный жернов выкатился из морской бездны. Дрожащая оранжево-золотая дорога осветила неистовые пенистые буруны, но по бокам этой широкой месячной полосы море теперь казалось еще более черным.

Звук человеческого голоса прозвучал бы в этой пустыне, как музыка. Но такой голос мог принадлежать также и врагу, и Володя подумал, что пусть лучше будут тоска и одиночество, чем снова оказаться в плену.

Мелькнула мысль, что берег дает значительно больше шансов на скорое возвращение на родину, чем тайга. Ведь в море может появиться пароход, и этот пароход может быть советским, и он заметит сигналы с берега, подающие одиноким юношей…

С новой силой вспыхнуло страстное желание скорое ступить на родную землю. Но вместе с тем Володя понимал, что все это только мечты, так как здесь, на японском берегу, его скорое может заметить японский пограничник, чем советский пароход, который пройдет далеко в море, и над горизонтом только обозначится дым с его труб.

Выбрав сухое место, изнуренный юноша заснул, ему приснилась Инга.

Милая Инга! Володя держал ее загорелую руку и смотрел девушке в глаза. Она сказала, это так ясно слышал Володя:

— Я все думаю о тебе и жду тебя, хороший мой.

Именно так и сказала. И уже уходя, издали крикнула:

— Мы с тобой будем играть снова, как когда-то. Помнишь?

Ну, конечно же — он все помнит, все до мельчайших подробностей. В особенности один день… Жаркий солнечный день… они вдвоем сидели за пианино и играли в четыре руки «Танец Анитры» и «В пещере гномов» Грига. Они сидели у раскрытого окна, и ароматный ветерок шевелил занавеску. Пальцы Инги — тонкие и длинные музыкальные пальцы — легко и быстро бегали по клавишам, как босые ноги Анитры.

Потом Инга заиграла «Блестящее рондо» Вебера. Володя видел, как дрожали золотые волосинки у ее уха. Он наклонялся все ближе, ближе к ее щеке. Вдруг Инга перестала играть и кинула взгляд на Володю. Ее зрачки, круглые, большие, казалось, застыли. Они молча смотрели друг другу в глаза. И вдруг Инга неожиданно поцеловала его в лоб, порывисто отвернулась и снова ударила по клавишам.

— Ей-хо-о!

Володя вздрогнул и проснулся. К нему приближался осадистый толстый японец. Было уже утро.

— Ей-хо-о!

Совсем недалеко, на берегу, стояли люди. Ладонями они заслонялись от солнца и пристально смотрели на Володю.

А толстый японец был уже в пяти шагах.

— Ей-хо! — снова воскликнул он. — Пора вставать!

Володя не знал, что ему делать. Убегать поздно. Да и надо ли убегать? В трех десятках шагов у берега качалась большая шхуна. Ослепляюще блестело стекло на капитанской рубке.