Олесь Донченко - Карафуто

Володя был мокрый. Когда он потерял сознание, его, наверное, поливали водой. Он по-прежнему лежал на досках. Два полицая подняли его и посадили на деревянный чурбан. Володя покачнулся, голова у него шла кругом.

— До чего доводит ослушание старших! — насмехался Лихолетов. — Зато хорошая наука. Отец ждет записки от сына, а он… Вот бумага, вот ручка. Пожалуйста, я помогу.

Володя отстранил бумагу.

— Не напишу! — прошептал он, не в силах говорить громче.

— Напишешь, дорогой… напишешь, милый… — сдерживая ярость, процедил сквозь зубы Лихолетов. — Вижу, ты такая же бестия, как и твой отец. Я…

Он не успел закончить. Володя собрал последние силы, поднялся и, вдруг размахнувшись, ударил Лихолетова кулаком в лицо.

Полицаи бросились на юношу, как гиены. Они били его, топтали ногами, разрывали в клочья одежду. Володя снова потерял сознание, а когда пришел в чувство, в яме уже никого не было. Бледный свет пробивался сквозь решетку. Юноша понял, что на улице день.

Попытался сесть. От каждого движения болело все тело. Но он стиснул зубы и сел-таки. И неожиданно ощутил большую радость, что не написал записку. Он победил самураев! Он будто вырос, возмужал. Теперь, после всех истязаний, ему ничего не страшно. Он вспомнил, как ударил белогвардейца в лицо.

«Получил, гадюка. Чтобы не шельмовал отца!»

Он снова лег, и лежал на досках целый день, до тех пор, пока в яме не стало совсем темно. И за все время никто не наведался к нему, никто не принес ни еды, ни питья.

А жажда мучила невыносимо.

Много передумал Володя за этот день. Вспомнил всех родных, вспомнил товарищей. Дважды начинал плакать и плакал, тихонько вытирая слезы ладонями. Было же темно, и никто ничего не мог увидеть. Но родилось твердое убеждение, что он не сам. На родине обязательно узнают обо всем. И вырвут, любой ценой вырвут его с отцом из рук самураев. Но для этого надо самому быть мужественным до конца.

В яме клубилась тьма, когда к Володе снова пришел штабс-капитан Лихолетов. С ним был начальник полиции Инаба Куронума. В черных форменных мундирах они оба напоминали монахов-инквизиторов, пришедших на «работу» к своей жертве.

Володя вскочил и широко раскрытыми глазами смотрел на медленные движения палачей. Заворковал голос господина Куронуми. Мягкой кошачьей походкой он приблизился к узнику.

— Господин начальник полиции спрашивает, — отозвался Лихолетов, — почему вы так упрямо отказываетесь написать отцу записку?

Володя не отвечал.

— Господин Инаба Куронума предлагает вам деньги. Молодому человеку деньги всегда нужны. Сколько бы вы хотели? Не хотите ответить? А как же все-таки нам быть с запиской? Что? Отказываетесь написать? Напрасно, молодой человек, напрасно. Господин Куронума говорит, что в таком случае придется вас расстрелять.

Володя вздрогнул.

— Да. Очень просто. Расстрелять. Не вы первый, не вы последний. Нам надоело с вами возиться. Если не напишете записку…

— Стреляйте. Я уже сказал вам. Напрасно вы тратите время…

Неожиданно Володя умолк и схватился рукой за лицо. Губа! Проклятая нижняя губа! Она дрожала, как в трясучке, и это, наверное, видели и Лихолетов, и самурай.

Володя крепко закусил губу зубами. Ощутил во рту кровь, теплую и солоноватую.

Через полчаса юношу вывели из тюрьмы и посадили в автомобиль. Это был небольшой грузовик, приспособленный для перевозок рабочих на лесоразработки.

С Володей сели двое полицаев и Лихолетов. Автомобиль покатился по узкой лесной дороге. В свете фар мелькали сосны, убегая черным хороводом в ночь. Было темно, но вот из-за верхушек высоких деревьев выкатился белый месяц. Серебряная паутина заблестела на хвое, на лесных лужайках.

«Куда они меня везут?» — не покидала назойливая мысль. Володе казалось, что грузовик заехал уже в такую глушь, в такие чащобы, откуда назад нет дороги.

Переехали через болото. Грузовик подпрыгивал на кочках, кое-где блестела вода. Потом пошли песчаные взгорки с низенькими пирамидками елок, потом снова лес.

«Неужели на расстрел? Ну, конечно же…» И сердце так защемило, что Володя чуть сдержал стон боли.

Грузовик остановился на лесной лужайке. И этот путь сюда показался Володе таким коротким, как единый миг.

— Слезай! — скомандовал Лихолетов.

Стоя под высокой березой, Володя ощущал спиной каждый выступ на ее коре, каждый малейший сучок. Высоко вверху он увидел месяц, светивший прямо в глаза. Каждый ночной звук, каждый шорох и запах, каждое сказанное слово, становились в те минуты, словно навеки вычеканенными в сердце.