Олесь Донченко - Карафуто

— Вы о ком это? На кого намекаете?

— О большевике Лазо. Его сожгли в паровозе.

— Очень возможно. Будем откровенны. Мы проиграли в гражданской войне только потому, что были слишком мягкосердечными. В следующую оккупацию мы перевешаем половину населения. Будьте уверенны. Можете записать себе это в блокнот.

Он махнул рукой. Полицай толкнул геолога в спину.

На этот раз Дорошука не повелели на улицу, его заперли в небольшой подвальной камере в полицейском управлении.

Не успели закрыться двери, как Лихолетов появился снова. Его поведение показалось Ивану Ивановичу странным. Штабс-капитан будто не отваживался сказать геологу что-то очень важное. Он стоял, опершись плечом о косяк, и как-то болезненно искал, с чего начать разговор. Это никак не было похоже на белогвардейца Лихолетова, в особенности, если тот был под хмельком.

— Вы давно оттуда? — в конце концов неуверенно указал он куда-то в пространство. — Я говорю о России… о Москве… Недавно? Я так и думал. Правда ли, что Москва так изменилась, как это пишут в ваших газетах? Правда? Я и сам так думал. Метро и все другое… А Тверская — как там? Дом номер тридцать девять? Там я вырос. Хе-хе, золотое детство… Нет Тверской? Как это — черрт! А… понимаю — улица Горького. А потом… потом Большая Дмитровка. Воспоминания юности, хе-хе… Там жила моя невеста, дом номер… Что? Нет? Улица Пушкина?

Он приблизился к геологу и, дыша ему водочным перегаром прямо в лицо, говорил почти шепотом:

— Ненавижу! Слышите? Ненавижу вас за то, что вы возвратитесь туда… в Москву. Увидите Тверскую и дом номер тридцать девять… За то, что возвратитесь вы, а не я!..

И вдруг, гадко выругавшись, он воскликнул:

— Мы это еще увидим! Еще увидим! Не бывать вам в Москве! — Он повернулся и, втянув голову в плечи, похожий на длинноногого аиста, прошелся по камере. — И кроме того, вы еще не знаете, что ваш сын… Володя — смертельно болен.

Иван Иванович дернулся:

— Это правда?

— Ну вот. Конечно. Родительская любовь — святая вещь.

— Для вас?

— Конечно. Мы — люди. Ваш сын хочет вас видеть. Просит…

Дорошук сделал усилие и встал.

— Ведите. Где он?

— Минуточку, — поднял руку Лихолетов. — Такие дела… быстро не делаются.

— Но мой сын…

— О, он еще протянет день-другой. А впрочем, ручаться нельзя. Вы его сейчас увидите. У него температура доходит до сорока, как… хе-хе, наша бывшая, родная, рассейская сорокаградусная. Саке — это же винцо, не большее. Японцы не умеют пить. Это, знаете, народ с деликатным желудком.

— Замолчите!.. Мой сын…

— Сейчас, сейчас. Пойдем. Вот, пожалуйста…

Он положил на стол перед Иваном Ивановичем чистый лист бумаги.

— Прошу, подпишите.

— Что? Не понимаю.

— Как не стыдно? Вы же — ученый. Только ваша подпись. Вот здесь, внизу. Carte blanche, как говорят французы. Пожалуйста, быстрее. Ваш сын умирает. Хочет вас видеть… ждет…

Дорошук сразу сел, отрицающе покачав головой.

— Вы подпишете? Нет? Но ваш сын…

— Он здоровый. Это провокация.

— За такие выражения вы снова можете оказаться там, где только что были. В погребе.

В эту минуту, наверное, ни на миг не забывая, что его отец и дед похоронены в Токио, среди могил славнейших самураев, величественно вошел господин Инаба Куронума. Его глаза пытливо перебегали с чистого листа бумаги на Дорошука и Лихолетова. Белогвардеец вытянулся и доложил. Начальник полиции замурлыкал миролюбиво, даже с улыбкой.

— Господин Куронума, — перевел штабс-капитан, — недоволен видом уважаемого господина Дорошука. Господин геолог сегодня слишком бледен. Тем более досадно узнать, что он продолжает свою неэтичную тактику упрямства и отказывается согласиться с некоторыми, совсем мелкими предложениями господина начальника полиции. Единственное, что мы сейчас требуем, — подписать этот лист бумаги.

— Но же он белый, как снег.

— Об этом не беспокойтесь. Ваше дело подписать.

— Я должен знать, что подписываю.

— К сожалению, я сам этого не знаю, — цинично ответил Лихолетов. — Но я убежден, что это не любовное письмо. Подписывайте, не забывайте о сыне.

— Вранье! Я слишком опытный окунь, чтобы попасться на этот крючок.

Лихолетов о чем-то тихо посоветовался с начальником полиции, после этого спросил:

— В последний раз спрашиваю: подпишете бумагу?

— Нет. Ведь потом вы заполните этот листок так, как захотите. И под этой писаниной будет стоять моя подпись. За кого вы меня держите?

— А ваш сын? Вы его не хотите увидеть? Он тяжело болен. Слышите? Что вы за отец? Ваш сын умирает…