Джон Китс - Эндимион

На эти трепыханья и порханья
Латмиец глянул, затаив дыханье,
И двинулся, горя от нетерпенья,
К божку, что подавлял любое пенье
Чудесной лиры. И шепнул с усмешкой
Ему божок: «Входи смелей, не мешкай!
Придя сюда, ты поступил, наверно,
Ошибочно, кощунственно и скверно.
Однако небожители, дружище,
Порой свои бессмертные жилища
Показывают смертным. Этой чести
Сегодня в данном случае и месте
Ты удостоен. На цветы живые
Приляг, Латмиец. Пей вино. Впервые
С тех пор, как собирала Ариадна
Свой виноград, сей пурпур столь прохладно
Излился здесь. Ешь груши от Вертумна:
Он их прислал мне, полюбив безумно
Помону. Сливки, милый гость, попробуй.
Такие сливки белизны особой
Младенчику Юпитеру вкуснее
Не предлагала нянька Амальтея.
Отведай слив, что даровала осень:
Они созрели для ребячьих дёсен.
А вот плоды, что чудны даже с виду:
Их нам насобирали Геспериды.
Пока ты здесь пируешь бесподобно,
Тебе я, милый, опишу подробно
Заботы наши, — молвил он, и начал,
И звоном струн начало обозначил. —
Богиня моря в юношу земного
Влюбилась как-то. Снова, снова, снова
Она его привлечь к себе пыталась.
Ах, чья б душа бесчувственной осталась!
Но юноша к мольбам её любовным
Остался безразлично-хладнокровным,
И нравилось ему, когда, бывало,
Нетронутое небо умирало
У ног его — глупец! — когда в кручине
Лежала на зелёной луговине
Влюблённая; когда терзали разум
Страданья, порождённые отказом.
Ни слова, гость! — не то ты с жару, с пылу
Пошлёшь проклятье, как и сам я было
Чуть не послал… — Но бедная хозяйка
Сошла с ума, как парня на лужайке
Кабан смертельно ранил. — И с мольбою
Она вошла к Юпитеру такою,
Что тронула владыку, и при этом
Он повелел, чтоб к жизни каждым летом
Красавец возвращался. Погляди,
Он рядом спит, Адонис наш. Поди,
Блаженствует в глубокой спячке зимней.
Хозяйка наша — без любви взаимной —
Ему слезами залечила рану,
И, пользуя красавца постоянно,
Смерть превратила в долгую сонливость,
И сообщила снам его красивость,
И повелела нашей дружной кучке
При парне находиться без отлучки
И сон его беречь. И, как на вызов,
Спешит порою первых летних бризов
К возлюбленному с первым поцелуем.
Природа льнёт к воздушным тёплым струям,
И оживает остров Цитереи…
Но обрати внимание — скорее! —
Встревожилось крылатое собранье!» —
Так тишину взорвало восклицанье,
И разом листья зашуршали что-то,
И взмыли голуби, и сквозь дремоту
Забормотал Адонис; тут же руку
Он перенёс, во сне внимая звуку,
С бедра на голову. И по округе
Внезапно разнеслось: «Друзья! Подруги!
Проснитесь! Лето с щебетом и звоном
Уже идёт по клеверным газонам.
Проснитесь, купидоны, сей же час!
Отхлещем колокольчиками вас!
Ликует жизнь! Великое — свершилось!»
Здесь купидонье царство всполошилось,
Зашевелилось в роще, на опушке,
И зёв пошел у них, и потягушки.
Но вскоре все ободрились. Как струи
Кипят, шипят, спешат напропалую
Из амфоры, и в облаке нектарном
Приходят к винопийцам благодарным,
Так сверху вниз, душистый и бодрящий,
Пал облак — пробудитель настоящий.
Все стали звать владычицу. И скоро
Вдруг распахнулись заросли, как шторы,
И выплыла бесшумно колесница,
И на Адониса стряхнули спицы
Росу; однако, спящий не проснулся,
Но, мелко вздрогнув, грузно повернулся.
И голубки, летевшие в запряжке,
На землю сели, потрудившись тяжко,
И вытянутые втянули шейки.
Настал черёд Венеры-ворожейки.
Тень от неё едва-едва упала
На грудь Адониса, — и бурно стало
В нём сердце биться; задрожали веки.
Когда бы не Венера, нам вовеки
Не видеть света из-за жизни серой!
Её глаза нам светят новой верой!
Волнуюсь я… Не опишу от смуты
Её прибытья первые минуты.

И всякий дух там ликовал от счастья.
Одна Любовь спокойно, без участья
Со стороны взирала величаво
На прочих, веселившихся на славу.
И молнии в таинственном колчане
Лежали у неё и по поляне
Струили свет; и хмурилась Любовь,
Но кто глядел открыто — вновь и вновь
На синеву в её прекрасном взоре,
Тот весь переполнялся ею вскоре.
Случилось это и с Эндимионом.
И он не удержался и со стоном
В мольбе горячей горестно излился,
Когда перед Венерою склонился.
«Дитя моё, — промолвила богиня, —
Ты юноше сему помог бы ныне:
Он не в себе, он любит, и… А впрочем,
Ты знаешь всё — я умолчу о прочем.
Не улыбайся, правду говорю я:
Душевно об Адонисе горюя,
Что сном забылся долгим и постылым,
Его жалела я. Одним унылым
И мрачным утром вдаль я улетела.
О нём я выплакать печаль хотела.
Насмешками до слёз меня, к несчастью,
Доводит Марс. Как выплакалась всласть я,
Взглянула вниз и в сумрачной дубраве
Увидела страдальца в том же нраве.
И так же ветры дули что есть мочи,
И так же страсть переполняла очи.
Он пал на листья, словно бы кончиной
Застигнут был внезапной, беспричинной.
Недвижимый, он мне в бреду открылся:
Он в девушку бессмертную влюбился.
Он утверждал, что ночь провел с ней кряду.
Я осмотрела каждую плеяду,
Но звёздам щёки метила напрасно,
И лишь одно в конце мне стало ясно:
То — тайна тайн. Но зреет убежденье:
Получишь ты своё вознагражденье,
Эндимион! Иди, не обинуясь,
Руке, тебя ведущей, повинуясь.
Она тебе — в опасности подмога.
А если в чём ошиблась я немного,
Ты солнца луч пошли мне. Ну, счастливо!
Мне в путь пора». — Рванув нетерпеливо,
Умчали колесницу голубочки
И вдалеке уменьшились до точки,
Пропали с глаз. На этом направленье
Вдруг молния сверкнула в отдаленье,