Джон Китс - Эндимион

О, гордецы! Сверкают их короны
Фальшивым блеском. Отворят загоны,
И блеющее стадо их сует
Траву съедает, изводя на нет
Людские пастбища. — Какое горе!
А то, бывает, с тупостью во взоре
Глядят на подожжённую лисицу,
Что опаляет спелую пшеницу
Надежды нашей. От совиных глаз
Впадают в страх — но прежде и сейчас
Им дарят люди красные одежды,
Меж тем как венценосные невежды
Себе же аплодируют, и любы
Им эти одуряющие трубы,
И пушки, салютующие разом,
Что мощно оглушают слух и разум,
Подобно тучам, что во время оно
Над стогнами гремели Вавилона,
Упрёки на халдеев извергая.
Ужель везде лишь маска золотая
Величье воплощает? — Не везде:
Величье там, где к трону и к звезде
На крыльях терпеливых вдохновенных
И чудом волхвований неизменных
Выносит нас. Мы царствуем, пока
Нас лестница ведёт под облака,
И мы восходим, наблюдая внове
Вселенную в её первооснове,
Где сонмы Сил над Роком древнегубым
Священный дух со рвением сугубым
В огне, в воде, в эфире берегут.
Как молчаливый храмовый сосуд,
Они хранят любое время года.
Но нам немногих явлена природа
Таких, что украшают небосвод,
Таких, чья щедрость руку подаёт
Церере нашей, — чувства наполняя
Духовным счастьем; точно так, до края
И пчёлы мёдом наполняют соты.
Клянусь враждой, в которой сводят счёты
Ничто и Мирозданье, Аполлон,
Что эти Силы — даже легион —
Слабее, чем Сестра твоя младая.
Приходит ночь, и, ярко расцветая,
Сестра твоя с улыбкой мягкой, скромной
На трон садится, словно он, огромный,
Не ей принадлежит, и ты, Поэт,
Не ею очарован был, и свет
Не лили звёзды, ожидая вместе,
Пока Сестры послания и вести
К ним не придут в сандальях серебристых.
Луна! Ты тени патриархов истых
В дубравах древних повергаешь в трепет.
Луна! Еще сильней блаженный лепет
Ветвей старинных при твоем вниманье;
Мир не умрет: ему твоё лобзанье
Дарует жизнь; и в сновиденьях странных
Телицы грезят о больших полянах;
И горы поднимаются: им надо
Добиться от тебя хотя бы взгляда.
И есть убежище; была б ты в силе,
Твои глаза б его благословили,
Но плотны плющевые перевитья,
И королёк, лишь глядя из укрытья,
В тебя влюблён. Даруешь облегченье
Ты устрицам: ведь при твоём свеченье
Спокойнее им дышится и спится
В домах жемчужных. Верность без границы
Тебе хранит великий Океан.
Богиня Теллус чует, как титан
Чело в неё с ворчаньем упирает.

О где ты, Цинтия? Где обитает,
В зелёной ли, в серебряной беседке,
Твоя краса? Ты плачешь… слёзы едки
Из-за того, кто сам в тебя влюблен,
И слёзы льет, — и ты сама, как он,
Вздыхаешь… Виден свет во мраке ночи,
Что излучают Весперовы очи.
Ужели то — любовь? Она — она!
Но как она несчастна, как бледна
На бесконечной сини Посейдона!
Однако отчего морское лоно
В любовных блестках? Сыплют их деревья,
Как будто волн великие кочевья
Зачаровать решили. С давних пор
Способен приласкать влюбленный взор
И сверху вниз лететь в водовороты,
И, по пути заглядывая в гроты,
Пугать акул с восторгом безоглядным,
Слепить глаза им светом беспощадным.
Не знай же, роскошь, ни конца, ни края!
Живи, любовь, наставница благая
Блужданий странных! Где бы красоте
Ни обитать — внизу, на высоте,
В воде, в горах, во тьме или при свете, —
Ты — проводница лучшая на свете!
Ты сил Леандру прибавляешь, фея,
Через Аид ведешь певца Орфея,
Ты умягчаешь грубого Плутона,
Ты лунный свет вонзаешь с небосклона
В морские воды — и зовёшь в тоске:
«Эндимион!»

На золотом песке
Нашла Латмийца бедная Луна,
И яркий свет умерила она,
Заметив, как он бледен. И при звёздах
Вдохнул он с наслажденьем свежий воздух,
И оживился; свой закончив путь,
Меж раковин прилёг передохнуть
И сладких брызг попробовать с улыбкой,
Что выбили ему из глади зыбкой
Рыбёшки шаловливыми хвостами.
И вот Аврора светлыми руками
Сняла с востока розовые шторы
И воздух обмахнула ими, взоры
Бросая мягкие; и через море
Шагнуло утро; ветер на просторе
Дохнул, и, вспыхнув, точно огонёк,
Эндимион, как прежде, одинок,
Продолжил путь.

Он долго шёл, и всё же
Повсюду видел он одно и то же:
Вокруг пространство пенилось — мертвее,
Чем сказки и фантазии Морфея:
Заржавленные якоря и латы
Воителей, погибших здесь когда-то;
Был руль галерный брошен с небреженьем;
Валялась ваза там с изображеньем
Истории, отмеченной забвеньем, —
В ней бражники не видели напитки
С Сатурновой эпохи; гнили свитки,
Написанные языком небесным
Перволюдьми земли; в тяжеловесном
Строю скульптуры грубые стояли
Напоминанием о Никте. Дале —
Скелеты человека, обезьяны,
Слона, орла, скелет Левиафана.
Не убери их вовремя Диана,
Эндимион скончался бы от страха,
Но от её спасительного взмаха
Он ожил и пошёл неторопливо,
Вникая в бесконечные извивы
Своей души, охваченной пожаром.