Кэти Остлер - Карма

(тощий, ушастый)

Улицы Джайсалмера.

(извилистые, как внутренности морской раковины)

Мина.

(светлокожая и напуганная)

Бариндра.

(спокойный, как река в прериях)

Про Акбара тоже напишешь? – спрашивает Сандип.

Да, потом.

Когда утихнет этот стук.

Когда утихнет этот стук. Голос Акбара до сих пор глухо пульсирует у меня в голове.

Ты будешь моей, Майя. И не пытайся сбежать. Я найду тебя. Кроме меня этого не сможет никто.

Как ты думаешь, за нами погонятся?

Я представляю себе, как Акбар идет по следу Мумаль. Как всматривается в даль пустыни.

Бариндра не погонится. Он решит, что это судьба. Хотя амма ему жизни не даст за то, что вернулся без меня. А Акбар? Он очень мстительный?

Но я-то знаю, что не в одной мстительности дело. Если он пустится преследовать нас, в этом будет и моя вина. Я смотрела в глаза Акбару смелее, чем подобает приличной индийской девушке. Понимала, что не стоит, но ничего не могла с собой поделать. Что-то в нем меня подкупало.

А впрочем, да ну его, Майя.

И еще я кое-что знаю: Акбар умел гипнотизировать голосом. Сделать так, чтобы у девушки, которая его услышит, задрожали поджилки.

А еще он думал, что рассмотрел в моих глазах желание.

Он рассказывает мне то, что открыла ему пустыня.

Старший брат. Младшая сестра. Мольба. Назови мое имя. Смех отца. Звон колокольчиков. Пустыня ест детей, которые далеко убегают.

Звенят белые браслеты. Шепчет что-то детский голос. Но никаких лиц, кроме лица Акбара. И такие же, как у него, глаза.

Он плачет от правды, которую открыла ему пустыня. От правды о его семье.

Сандип, дай на минутку ножик.

Когда появляется нож, пассажиры, которые до сих пор клевали носом, просыпаются, встрепенувшись, как будто их ткнули его острием. Десяток глаз, моргая, наблюдают, как я отпарываю дно рюкзака. Режу черные ручные стежки, положенные ровно, как рельсы и шпалы.

Сколько у тебя там еще секретных отделений, Майя?

Женщина напротив поднимает двух маленьких дочек к себе на колени. Мужчина с голым торсом и шерстяным платком на плечах подается вперед, как будто ему интересно, что я отвечу. Брахманский шнур прилип к его потной груди. Старушка щурится и бормочет под нос молитву Шиве.

На дощатый пол падает мой старый дневник. Два десятка глаз жадно смотрят на раскрывшиеся страницы.

Жизнь – это иллюзия, – читаю я вслух. – И смерть, оказывается, тоже. Что же тогда настоящее? Что остается, когда нас больше нет? Остаются две вещи: Любовь и Прощение.

Я захлопываю дневник и прикладываю его Сандипу к груди.

Теперь ты узнаешь обо мне всё.

Он прижимает мой дневник к сердцу. Черные глаза влажные, как чернила.

Тут про мою семью, – шепотом говорю я. – И про сожженного сикха. И про мои обрезанные волосы.

Первый раз с тех пор как мы нашли друг друга в палатке, Сандип ничего не говорит мне в ответ. Тишину он заполняет плачем. Открывает дневник на последней странице и читает: «Во сне все тоже настоящее».

Лучше начать с начала, Сандип.

Четыре душных потных часа, что поезд идет до Джодхпура, Сандип читает, страница за страницей.

(Осталась ли я все той же Майей, которая вела дневник?)

Стучат колеса. Сандип молча читает. Пассажиры снова засыпают.

На середине дневника он протягивает руку и дотрагивается до моих волос. Я вижу две косы, брошенные на пол гостиничного номера. Это жертва. Плата.

(За чью-то жизнь.)

Символ.

(Несчастья.)

Часть тела, которую можно отсечь, не пролив крови.

Он знакомится с матой, бапу, Хелен. С моим домом.

Видит ли он сарай, мышей, золотые поля?

Может ли вообразить небо? Того голубого оттенка, какого бывают птичьи яйца, фарфоровые вазы и глаза? Здесь таких глаз не бывает. У Хелен, наверно, похожие.

Способен ли почувствовать дуновение ветра? Увидеть, как клонятся на ветру пшеничные колосья и головы подсолнухов? Как развевается в окне сари маты, приветствуя меня?

А Бетховен? Сонаты? Он их слышит?

Доносится ли до него бег моих ног по гравию дорожки, ведущей к дому, к музыке?

Чует ли, как пахнет почерневшая земля там, где я пряталась, уткнувшись лицом в сухие корни подсолнухов? Улавливает ли мое тихое дыхание?

Найдет ли он меня?

Каково это – быть немой? – шепчет он.