Кэти Остлер - Карма

Это как давиться слезами, целым потоком слез.

А что при этом чувствуешь?

Кажется, будто невидимая рука сжимает горло и душит мою боль.

Ш-шшш, – внушал мне голос. – Молчи. Ничего не говори. Не издавай ни звука. Опасно, когда тебя видят и слышат. Запомни. Никто не должен знать, что ты здесь. Немая ты будешь в безопасности.

Все, что они говорили. Что собирались со мной сделать.

Держись подальше от моей будущей жены, Сандип.

Услышав угрозу Акбара, я без сил повалилась на пол палатки. Вверху надо мной парусина идет рябью. Ее коробит от моего тела?

Я мысленно переношусь из палатки под небо, исчерченное белыми полосами облаков, в прерию на другом конце света.

Я лежу среди побуревших стеблей подсолнуха. Урожай убран. Музыка маты больше не звучит. Бапу кричит мне: Выходи, Джива! Ты же не сможешь прятаться до конца жизни!

Почему не смогу? Разве кто-нибудь заметит, что я пропала?

Я слышу, как Сандип говорит: Но какое ты имеешь право, пита? Сватать девушку, которая тебе даже не дочь?

Невеста. Обрученная. С чужим человеком.

Бапу сказал, что мама тоже этого хотела. Мое тело кому-то обещано. Обменено. Или украдено.

Руки у меня дрожат, как будто я схватилась за оголенный провод. Мышцы сокращаются помимо моей воли. Это и значит быть индийской женщиной? Не иметь возможности распоряжаться собой?

Они спорят о моей участи. Бариндра. Акбар. Сандип. В воздухе пульсируют бессилие и страсть. Слова, как сломанные ветки, падают на крышу палатки. Один глухой удар за другим.

И чего бы мне не сказать? – недоумевают они. – Или не написать?

Как меня зовут. Откуда я родом. Действительно, почему я молчу? А потому что не нахожу в себе сил признать свершившееся. Признать, что потеряла смысл жизни – свою семью. Что я абсолютно одинока. И хочу одинокой остаться. Навсегда.

Я закрываю глаза. Напрягаю воображение, чтобы вернуться в прерию, под облака. Но они истончаются и вытягиваются в простые белые сари. Такие носят вдовы.

Я выбираюсь из палатки наружу.

Я бегу к изгибу земли

к горизонту изорванному

струями раскаленного воздуха

и облаками

где что-то подрагивает

в золотистом свете

в надломленном золотистом свете

золотистого миража.

Я закидываю свою тоску

в песок и в небо

как кидают

веревку утопающему.

Джива! – слышу я голос.

Бапу, я уже иду.

Майя!

Дождись меня.

Сандип закрывает мой дневник. Касается моего лица. Проводит пальцем по моей щеке.

Мне их очень жалко, Майя. Твою мать. Твоего отца. Того сикха. И даже Хелен.

У него по щекам текут слезы. У меня тоже. Мы с ним оплакиваем тех, кого потеряли.

Мне неприятно повторять за Акбаром, но он был прав, когда говорил: когда мы делимся своим прошлым, боги внимают нашим горестям.

Ты не такой, как другие мальчики, Сандип.

Не такой, как мой «братец» Акбар?

Да. В смысле нет. Ты не похож на него. Это хорошо.

Тебе не нравится, что он такой высокий? Что у него такие выразительные скулы? Не нравится, как он поет?

Я вообще-то канадских мальчиков имела в виду.

О да, у них светлая кожа и уши не как у слона.

Уши у тебя не такие уж и большие.

То есть ты еще и наблюдательная.

Я просто пытаюсь сделать тебе комплимент. Знаешь, в Канаде они все какие-то сонные. Не то что ты.

Ну, тут в поезде я тоже то и дело отключаюсь…

Они занудные. Или бывают еще шумные дураки. От них пахнет – отвратительно или обалденно, – но и от того, и от того хочется упасть в обморок.

Понимаю! Они похожи на индийскую кинозвезду Анила Капура! Девушки, как увидят его, так в обморок и валятся.

Нет. Больше на зомби.

Хочешь, я порычу тебе на загробном хинди?

Ты много говоришь. Для мальчика ты очень разговорчивый. Ты шутишь. Подначиваешь. Подсмеиваешься. Говоришь убедительно, как адвокат. И цветасто изъясняться умеешь.

Ты чрезмерно ценишь мои скромные уменья, о бритоглавая!

Видишь! Ты и сейчас дразнишься.

Ну да. А чем еще я отличаюсь от белокожих?

Ты так правильно говоришь по-английски, что даже забавно.

Это Бариндра. Он всегда требовал четко ар-ти-ку-ли-ро-вать. Вы-го-ва-ри-вать каж-дый слог. Е-ще от-ли-чи-я?

Ты очень серьезный. И одновременно страстный.