Кэти Остлер - Карма

Все из-за тебя, Сандип, – говорил Акбар. – Из-за тебя. В лагере они бы спаслись, но все пошли искать тебя. Куда ты подевался? Играл в прятки с козами? Неужели ты совсем ничего не помнишь?

Прошлой ночью я слышал, как шелестят листья дерева на ветру. Мать носила белые браслеты. Когда она меня щекотала, они звенели.

И знаешь, что хуже всего? – говорил Акбар, седлая Мохиндру. – Наши родители звали тебя, они звали нашу с тобой сестру. Выкрикивали ваши имена. Ваши два имени. А мое – нет.

Я взбираюсь на другой бархан, но и с него ничего не видно. Воздух выжжен добела. В поле зрения ничего, только зыбь несуществующей воды вдоль горизонта. Такой же мираж, как мои воспоминания.

Никто никогда меня не искал, Сандип. Даже ты в своих кошмарах.

Бариндра попытался нас помирить.

Вы братья, – сказал он строго. – Ваши жизни связал Бог.

Мой Бог их не связывал, – сказал Акбар.

Тебе, Акбар, не приходило в голову, что мать видела, как ты залез в палатку? И не звала тебя, потому что хотела, чтобы ты там и оставался?

Акбар молча смотрел на Бариндру. Мужчина двадцати трех лет, одиннадцать лет таивший в душе зло на призраков.

Неужели все это время он ошибался относительно своего прошлого?

Я спросил у Бариндры, где он ее нашел.

Рядом с тобой.

Почему мне никто об этом не рассказывал?

Он понизил голос. Я хотел уберечь тебя. От горя.

От его слов мне сдавило сердце. Сколько себя помню, чувствую в груди руку, которая то сдавит сердце, то отпустит.

Акбар, как ее звали?

Он смотрит на меня со спины Мохиндры и отвечает: Малайя.

Не Майя?

Нет. Но маленьким ты не выговаривал «л».

Я трогаю костер носком ноги. Еще не совсем потух, под остывающей золой тлеют угольки.

(Где ты?)

Бариндра поддерживал огонь всю ночь.

Для Майи, – сказал он. Его неспокойная совесть подпитывала

пламя.

Для Майи, которая сейчас одна в пустыне. Для Майи, у которой нет одеяла, чтобы согреться. Для Майи, которой светят холодным светом звезды и луна.

Я ворошу ногой золу. Огонь оживает. Я подбрасываю в него пару сучков. Какой высоты получится разжечь пламя?

(Как далеко его будет видно?)

Я вспоминаю, что рассказывал нам мистер Банерджи о расстоянии до горизонта. Как далеко видит человек в ясный день? Это зависит от его роста. И от того, насколько высок объект, который мы хотим увидеть.

(Далеко ли ты убежала?)

Можно разжечь костер на вершине бархана! Она увидит его! Но на то, чтобы натаскать достаточно дров по осыпающемуся склону, уйдет слишком много времени.

(Или ты спряталась? Где-то поблизости?)

Дерево будет гореть несколько часов. И оно в три с лишним раза выше Майи. Она его точно увидит!

(И поймет, что это я его поджег!)

Я развязываю путы на ногах Мумаль. Отвожу ее на дальний конец стоянки. Решаю сначала, что понурую ленивую верблюдицу стреноживать не обязательно. Но потом все-таки связываю ей ноги. Мало ли, испугается огня.

Я собираю на земле хворост, высохшие растения – все, что сухое и горит.

Складываю добычу кучей вокруг ствола. Сыплю на нее тлеющие угли и раздуваю их. Появляется белый вьющийся дымок, он сгущается и сереет. Оранжевые языки пламени тянутся и взбегают вверх, к кроне.

Я падаю на колени и молюсь. Амма всегда говорила: Никогда не грех попросить о том, чтобы случилось что-нибудь хорошее.

(Майя, иди на свет.)

Дерево занимается. Огненный столп в пустыне. Путеводный знак для сбившейся с пути.

Я ухожу в пустыню, на север. Оглядываюсь через плечо. Обещая себе вернуться, когда пламя станет угасать.

Майя! – кричу я. Запускаю ее имя в пространство.

Майя! – Не имя, а бусинка четок.

Майя! – Во всех молитвах.

Майя! – Во всех руках.

Майя! – Во всех храмах.

Майя – моя мантра.

Я зову ее. Чтобы помнить, кто она такая.

Сначала как будто кошка

осторожно скребет

когтями

потом шипение

вой

шелест песка.

Я знаю этот звук

эту песнь ярости

как из нее

рождается

зверь

с душой

и биением пульса.

Ветер ветер ветер налетает.

Я стоя встречаю бурю.

Воздушную тьму.

Моя воля

против

накатившей

из пустыни волны —

одинокий

двадцатитысячерукий воин.

Мой голос – мой меч

нацеленный ветру в брюхо.