Андон Чаюпи - Поэзия социалистических стран Европы

Заглянув по пути в завтра и в зерцало,
В ледяную постель бесшумно упало —
Для меня упало, для моей услады,
Чтоб томил — истомил — и не знал пощады!

Оно льнуло ко мне — и пахло закланьем,
Бысстыдно-послушливо моим желаньям,
В мглах и радостях — на пороге рыданья
Замирало в восторге полуумиранья.

Что в нем было еще? Лишь прелесть и грешность,
Неведомый запах и эта поспешность,
А еще трепет крови, шумящей тревожно,
Без чего телу тела понять невозможно.

Надо петь, раз певец, — и пою поневоле!..
Жили нищий и нищая — голь среди голи.

На задворках сошлись и слюбились случайно —
И во всем городке жальче не было тайны.

Майский вечер улегся и вызвездил села,
Сели вместе, бок о бок, на ступенях костела.

Подавали друг другу неловко и скупо
То засохший ломоть, то иссохшие губы.

И мечтали всю ночь и всю ночь без опаски
Лаской хлеб заедали, а хлебом — те ласки.

И под майской опекой, у двери церковной,
Стих и нищенский голод, и тот голод любовный…

Что, поэт, — так и надо бы жить до могилы?
Оба голода есть, но ни хлеба, ни милой…

Лиловый сумрак, безлюдье поля —
И только эту явь —
Средь трав бескрайных молил я с болью:
«Спаси меня, избавь!»

И шел прохожий… Зачем — не знаю,
Мне подал знак рукой.
Быть может, думал — к нему взываю,
Его молю с тоской.

И было тихо, весь мир как сгинул,
Лишь солнце шло ко сну.
Сказал прохожий, когда окинул
Глазами тишину:

«И мне, скитаясь, взывать в печали,
Без хлеба, без жилья.
Я тот, чью гибель не увидали,
Тот самый — это я!

Мне смертью в ярах раскинут полог,
Жилище — недруг сжег.
Бьет час предсмертный, был сон недолог,
Его разрушит бог.

Но верю в сон, что еще приснится,
Обещанный судьбой.
Тот сон, когда в нем блеснет денница,
Я разделю с тобой».

Клянясь, что в скорби нам нет разлуки
Ни на единый час,
Прохожий тот протянул мне руки,
И спас меня он, спас!

Ты спала непробудно в гробу
В стороне от вседневности плоской.
Я смотрел на твою худобу,
Как на легкую куклу из воска.

Пред тобой простирался тот свет.
Для вступленья на эту чужбину
На тебе был навеки надет
Мешковатый наряд пестрядинный.

В доме каждая смерть говорит
Об еще не открытом злодействе.
Каждый из умиравших убит
Самой близкой рукою в семействе.

Я укрытья убийцам не дам.
Я их всех, я их всех обнаружу.
Я найду, я найду их. Но сам,
Сам я всех их, наверное, хуже.

Понапрасну судьбу мы виним,
Обходясь оговоркой окольной.
Лучше, боже, прости нам самим
Грех наш вольный и грех наш невольный.

То я грезил, — еще ты больна
И мне пишешь письмо из больницы,
То я слышал с могильного дна:
«Дай мне есть» — или: «Дай мне напиться».

Как ответить? Отвечу ли я?
Бог один пред тобою в ответе.
Нет на свете такого питья,
Нет и хлеба такого на свете.

Гроб качался на наших руках.
Вот уж он на крестьянской подводе.
О, какой охватил меня страх,
Когда тронул возница поводья!

Может, ты в летаргическом сне
И живою тебя закопают?
Но резонно ответили мне,
Что ошибок таких не бывает.

Молча брел я за возом в подъем.
Мир заметно мельчал предо мною,
Уменьшаясь в размере своем
На одно существо небольшое.

Я шел молча. «Увы, может быть, —
Думал я, — нет столь родственных нитей,
Без которых нельзя было б жить».
Это грустное было открытье.

Ночь у гроба длинна и пуста.
Тех уж нет, кто глядит из гробницы.
Истлевают их взгляд и уста.
Лица их — черепа, а не лица.

Знаю я, что и в тленье свой путь
Под землей ты проделаешь честно,
Но вовек не решусь заглянуть,
Как ты гнешься под ношею крестной.

Верно, смерть протрезвляет всю плоть
От желаний, и жажды, и хмеля.
Догадается ль только господь,
Что лежишь перед ним в подземелье?

Ты, парящий в далеких мирах,
Задержи перелет свой по тверди
И согрей на груди этот прах,
Что обманут твоим милосердьем.