Андон Чаюпи - Поэзия социалистических стран Европы

«Приучен я к смерти, как лошадь к оглобле, —
Ведь можно и смерти учиться, как ловле».

Рыбак беззаботный, солдат бесшабашный,
Бывает ли смертному смерти не страшно?
Учиться-то можно, а вам не впервые —
Да разве научатся смерти живые?

«Хоть бой разыграйся, хоть буря нависни, —
Учились мы смерти, как учатся жизни».

Учиться-то можно и выучить можно,
Да буря коварна, а пуля надежна.
Ты смерти, как танцу, сумел научиться,
Но буря догонит и пуля домчится.

«А мы вот живем себе, горя не зная,
Как будто иная судьба нам, иная».

О, сколько было фраз, какой стоял трезвон!
Лгала и Правда нам, забыв свою природу,
На радость ловкачу, мошеннику в угоду,
Святые лозунги бросались, как жетон.

На верхних этажах, с балконов, из окон
Знамена свесили, провозгласив свободу,
И вдруг забыли все и лили кровь, как воду,
Чтоб угасить огонь, лизавший дряхлый трон.

Но, возмущенная предательством их новым,
Лжецам История грозит перстом суровым,
И призрак прошлых дней встает из глубины,

И Янусом глядит восставшая свобода,
Лик Справедливости явив очам народа
И Мести грозный лик — предателям страны.

У берега море взбивает степенно,
Как прачка в лохани, шипучую пену;
А то из глубин, из утробы придонной,
Пыхтит и вздыхает, как морж утомленный,
И мечется волн разъяренное стадо,
И берег долбит водяная громада —
От века в движенье, от века в заботе,
В старательном рвенье, в тяжелой работе…
А в дальней дали, под безоблачьем синим
Оно стекленеет в тугой парусине,
Мерцает муаром в кисейном тумане,
Лениво пленяет, манит и дурманит,
И щурится рябью, и кроется зыбью,
Легко обретая чешуйчатость рыбью.

Лето плутало в садах чародея,
Осень осталась в кистях винограда.
Грозди висят, пламенея и рдея,
Меж золоченых рогож листопада.

Вечер, густея, кудесит, как детство,
Мысли мешает в цветную причуду.
Ни сожалений, ни лицедейства —
Всё тут взаправду. И всё есть повсюду.

Сок распирает нутро винограду,
Терпким вином колобродит и ропщет.
День удался. Полыхайте в награду,
Рыже-багровые к вечеру рощи.

Мне трепет сердца сокровенный
Велит: «Лови! Теряй покой!
Поторопись — ведь я мгновенный,
Прозрачный, зыбкий, никакой!»

И, тайное ловя смятенье
Не для пустых и броских строк,
Я воплотить хочу мгновенье
В чеканный слог на вечный срок.

И, полагаю, в том заслуга,
Когда — обретший лад и рост —
Стих ясен, словно очи друга,
И, как рукопожатье, прост.

Реет музыка в складках одежды легчайшей.
Недоступен для птицы полет твой великий,
О богиня триумфа, — сквозь время все дальше
Ты уносишься, Самофракийская Нике!

Хлещешь крыльями воздух и в вихре полета
Лавры славы несешь. Не хочу их нимало.
Лишь тому я завидую, ради кого ты
Напрочь голову в дальних веках потеряла.

Ладони разжимаются устало,
Но бьется сердце, гонит кровь живую,
И горько мне, ведь я слыхал, бывало,
Хор голосов, пил воду ключевую.

Я вновь стою в отчаянье жестоком,
Проходят дни в тоске, в печали, в муке,
И, как пловец, стоящий над потоком,
К тебе, о боже, простираю руки.

Переплыву, быть может, беды, войны,
Пересеку печаль и разоренье,
И снова буду тихий и спокойный,
Как тот, кто вышел в горы со свирелью.

О нет, не бронзой ты был равнодушной,
Ты был как дыханье, как трепет воздушный,
В котором небесные дивные звуки
Сплелись, как божьих ангелов руки.
Уже отрешенный, в блаженном покое
Глядишь ты на подлое племя людское,
На мир, где изведал всю бездну мучений,
Каким обречен божественный гений.
Безмерна была твоя слава святая.
Лишь солнечный свет, лишь заря золотая
Дерзала к бронзе твоей прикасаться.
Но раздробил ее меч святотатца.
Бездушный палач, убийца кровавый,
В осколки твой образ разбил величавый.
Пред смертью ты молвил, от боли тоскуя:
«Пронзите мне сердце, когда умру я,
Чтоб я не проснулся, не ожил в могиле».
И волю твою мы святую свершили.
Теперь твоим сердцем вся родина стала.
Орда палачей твой край истерзала,
И весь он — кровавая страшная рана.
Но жив ты, бессмертный! Во мгле урагана,
Средь молний и грома, непогребенный,
На тучах играешь ты марш похоронный.