Андон Чаюпи - Поэзия социалистических стран Европы

Конь мой сивый, неспесивый,
Добрый конь с лохматой гривой,
Я Люблю твою потную мыльную сбрую
И пропахшую юшкою зелень парную.

Лоб костистый, зато крепкий,
Ноздри мягче грудей девки,
Ты взвали меня на спину, коль хватит силы,
Чтоб я чуял щекой напряженные жилы.

Конь печальный, аж до смерти,
Белый след шлеи на шерсти,
Подружись ты со мной, как с волом круторогим,
И ко мне вечерять заходи-ка с дороги.

Дам водицы из кувшина,
Дам соломки из овина,
Дам и соли две жмени, и свежего хлеба
И в окошки пущу к тебе синее небо.

Бровь не хмурь, беду ночуя,
Все сказать тебе хочу я!
А как ночка настанет, я двери прикрою,
И ко сну мы помолимся вместе с тобою.

Шел, постукивал дедка деревянной ногою,
Шел бедняк одноногий полевою тропою.

Шел, откуда незнамо, где искал себе отдых?
Стал он к лесу спиной при струящихся водах.

И натруженным оком он глядел на водицу,
Ой, да-дана, да-дана! — как там струйка струится.

Выплывала русалка, деревенская вила,
Деду брызнула в очи, аж его покривило.

И не знала, как мучить, и не знала, как нежить,
Как печалью печалить, как утехой утешить.

Взглядом глаз изумрудных его ворожила,
Обняла его ноги, нечистая сила.

Целовала стыдливо, и смешливо, и строго,
Ой, да-дана, да-дана! — деревянную ногу!

Прыскал смехом дедыга прямо нелюди в шею,
Приседал, словно в пляске, потешаясь над нею.

Аж тряслася бородка и кривилися губы,
Деревяшка стучала о жемчужные зубы!

Для чего ж ты целуешь одно лишь полено?
Почему обнимаешь не всего — до колена?

Знать, в тебе заиграло чародейное семя,
Водяная хвороба, русалочье племя!

В грех ввести порешила чурбак деревянный?
Ой, да-дана! — и смех же от тебя, окаянной!

Как волчок, закрутила деда чертова девка:
«Ты пойдем-ка со мною, дед, дедулечка, дедка!

Буду я тебя нянчить на запечье подводном
И откармливать буду песочком холодным.

У меня во дворце насладишься бездельем,
Напою тебя с губ поцелуем смертельным!»

Ухватила его за суму, за бородку,
Потянула к прибрежному водовороту.

Не успел оглянуться — кто-то волны содвинул,
И не перекрестился, а уж со свету сгинул.

Заклубилися волны и пропали без следа,
И исчезли бородка и лысина деда.

И одна лишь подпорка — нога деревянна —
Не тонула победно — ой, да-дана, да-дана!

И ничья поплыла, куда ей поплывется,
И уж сраму ей нет, и уж нету уродства!

Себе ищучи путь, побрела мимо плесов,
Как обломок ладьи, потерявшей матросов!

Грела кости на солнце, играла с теченьем,
И плыла, и плыла над своим отраженьем!

И, резвясь на волнах, семенила все дале,
Ой, да-дана, да-дана! — в засветные дали!

Не рань презреньем девушку иную,
Она твоих не разрушает чар.
Во мне лишь ты, всего меня волнуя.
Она мне губы даст для поцелуя —
Кто оттолкнуть способен этот дар?

В том, что люблю ее, — тебе признался.
Она не знала, грезила, ждала.
Я шел к ней, словно в чащу углублялся,
И с каждым днем все ближе мне казался
Конец весны. Я жег весну дотла.

Ее улыбка, как волна морская.
Сияет ясный волос у виска,
Печальны взоры, а рука такая,
Что кажется, когда ее ласкаю,
В моей руке — опять твоя рука…

Ее заклятья значат слишком мало,
А поцелуй не разлучает нас.
Позволь уйти мне в этих уст кораллы,
Чтобы душа любила и рыдала
Еще хоть раз, один лишь только раз!

Условленной ночью, когда мгла загустела,
Ко мне проскользнуло желанное тело.
Пришло ко мне тайно, в чудной беспечали, —
Прозывалось оно, как тебя прозывали.