Борис Ильичев - Рандеву

Я смотрел на него, познавая секреты устойства,
и впервые подумал, что может не всё человек…
Что-то выше его придаёт ему странные свойства,
Но понять не успел – жил другими заботами век.

Сколько боли и сладких конфет нам из рога Фортуны
Сыпал Тот, кто не дал ей про нас позабыть.
Рвал железный двадцатый – в сердцах наших струны,
только пенье скрипичной струны не сумел он убить.

Где тот гусь, что перо подарил мне на память?
Как сумел пронести сквозь войну его малый пацан?
Так промыслил судьбу сквозь российскую замять
тот, кто водит нас в церкви, мечети, буддийский дацан…
Эти клики гусей я понять никогда не сумею.
Почему они в душу ко мне льют тоску и печаль,
словно я, принуждённый судьбой, покидаю Рассею,
уносясь с этим клином навек в беспредельную даль.

И когда-нибудь, глядя с тоскою на царство полёта,
я о камень случайный на ровной дороге споткнусь,
и, за стаей следя, я совсем не от боли заплачу,
а скорей оттого, что пока на земле остаюсь…

Я помню всё: задор, и пыл, и страсть,
и наших женщин добрые улыбки.
Казалось, что ещё есть две попытки
на жизнь, и время потеряет свою власть.

Мы пили всё, чем век нас одарял,
и языки пред мыслями бежали,
презревши царство тёплых одеял,
мы говорили, словно излагали.

Но хмель вина и возраста пропал,
осталось лишь чуть-чуть на дне сознанья —
осадок в виде тяги к созиданью
как временем подмоченный запал.

Теперь мы не пьяны. Мы снова в январе,
но рюмок звон становится всё тише.
Застыли мы, как мушка в янтаре,
и всё ж кричим, но нас никто не слышит.

Во дворе сильным шквалом свалило берёзу
высотой метров тридцать и более метра в обхват.
Из разлома ствола две недели горючие слёзы
всё текут и текут, словно кто-то в беде виноват.
Сколько зимних буранов осилить её не сумели,
только гнули свирепо, но всё ж не до самой земли,
а когда её в мае в зелёное платье одели,
мы от летнего шквала её уберечь не смогли.
Скоро кончится лето, и снова завоют метели,
будут сёстры её в летаргическом сне ждать тепла.
Дай им Бог дотянуть, да и мы бы дождаться хотели.
Нужно, чтобы судьба к нам чуть-чуть благосклонней была.

В недостроенной квартире
коротает дни жилец.
Сколько их в подлунном мире
ждут, когда придёт конец
бестолковому служенью
вечно занятым богам.
Дай же, Господи, терпенья
всем: ему, и мне, и вам.
На границе полужизни
полуправдой охмелён,
на своей играет тризне
он, обняв аккордеон.

Уходит день, и близится закат,
а скоро и его погасит вечер.
Живу, не коммунист, не демократ,
и рад тому, что я, как «вечный Жид», не вечен.

Не мудр настолько, чтобы страх забыть,
такая у людей, увы, ментальность:
казалось бы, все знают, что «не быть»,
а всё цепляются за скорбную реальность.

Расклад печален, но оставим грусть,
не будем торопить Судьбу стараться:
в стакане водка, а на вилке груздь,
и есть стихи и силы удивляться.

Я уже не вернусь в это царство песка и воды,
в этот рай пароходов, шаланд и рыбачьих баркасов,
где язвило зрачки серебро стрекозиной слюды
пацанам – капитанам смолёных куласов.
Там вода по весне превращала равнины в моря,
Заливала дома, оставляя тяжёлые раны.
Повзрослев, капитаны мечтали поднять якоря
и отплыть за руном золотым в неизвестные страны.
И, когда «аргонавты» покинут родное гнездо,
оставляя его, как когда-то оставил Итаку
Одиссей. Кто-то будет моря бороздить, как Кусто,
Кто-то будет под Троей данайцев готовить атаку.

Порой так крепко склеены листы
отдельных глав из наших мемуаров,
что ухищрения разъять их непросты;
но манят тайны старых будуаров,
которые естественно «чисты»,
как чистота осенних тротуаров.

И призывая память, как отмычку,
читать, пытаясь даже между строк,
стараясь объяснить намёк или кавычку,
я вспоминаю первый свой урок —
больницу, медицинскую сестричку…
я долго тот урок забыть не мог.