Борис Ильичев - Рандеву

И начал собирать свой саквояж
Я – доктор погодите, может, чаю? —
Нельзя же так окончить Ваш вояж!
А сам уже не кашляю – икаю.

Скажите хоть, смертелен ли недуг?
– Конечно, мне понятно – это тайна.
Но каждый доктор человеку – друг,
и я клянусь, не выдам Вас случайно.

Дни Ваши не сказать, что сочтены.
Нет, есть ещё надежда (небольшая).
– Что с Вами, друг? – Да Вы белей стены.
Вот с этих пор, друзья, я и икаю.

Опять природа обманула всех.
Едва преодолев озноб трамвая,
в холодный душ шагнёшь в начале мая,
По-летнему одетый, как на грех.

Пересечёшь трамвайные пути
и по дороге купишь в гастрономе
бутылку подмосковного «Боржоми»,
коньяк и овощное ассорти.

И побредёшь по улице домой
в толпе зонтов, под музыку клаксонов,
кляня привычно каверзы сезонов,
когда весна сменяется зимой.

Войдёшь в подъезд, произнеся – «сезам»,
Насквозь промокший, как вилок на грядке,
Стряхнувши воду, скажешь – всё в порядке —
И – в царство тёплых тапок и пижам.

Откроешь приснопамятный «Боржом»,
вчерашний хлеб нарежешь на газете
и чокнешься с заставкой на планшете,
где ты лежишь на пляже нагишом.

Я знаю, почему сменяет осень лето,
и знаю, почему зима придёт потом —
природа моет лес, чтобы, в снега одеты,
не мёрзли по ночам деревья за окном.

Зима засыплет всё своею зимней пудрой
и охранять дома расставит снежных баб,
и, проучившись год, я, может, стану мудрой,
хоть не такой большой, как баобаб…

Такой большой, как он, я вырасту нескоро,
а может, быть такой не захочу я стать —
где я, где баобаб? – представьте, вот умора! —
наверно, лучше мне как можно больше знать.

Я вырасту большой, быть может, и не скоро,
но постараюсь я скорее большою стать.
Пока же я хочу понять, в чём смысл спора,
но жаль, что не сейчас. Сейчас пора мне спать.

Я помню, в брюхе самолёта,
помятом прошлою войной,
с сестрою я и два пилота
тряслись меж небом и землёй.

И в цинк запаянный груз 200
миры делил: её и мой.
Как будто в нём благие вести,
как будто он спешил домой.

У страха круглые глаза,
а у печали смотрят грустно.
Метала молнии гроза,
но в наших душах было пусто.

И старый грузовой десантник
как будто бы к своей звезде
летел сквозь тучи, как на праздник,
везя того, кто был Нигде.

Ночь. Бумагу тусклый свет
экрана слабо освещает,
и Мнемозина сообщает
тебе о том, чего уж нет.

Кружатся мысли вереницей,
и на мерцающий экран
текут страница за страницей,
так подтекает старый кран…

Здесь в лабиринтах старых стен
мышь догрызает тишь ночную,
здесь сладок запах поцелуя,
и грудь щемит осенний тлен…

Не помню, на какой странице
стук капель переходит в звон;
октябрь стучит по черепице,
и бденье переходит в сон.

А, впрочем, сколько ни тверди
про смысл откровений свыше,
всё чаще мучит боль в груди,
и на душе скребутся мыши.

Как скорбен долгий труд зимы —
сон летаргический природы.
Столбами поднимать дым
И упирать их в неба своды.

И нити лампочек в сто ватт
греть, чтобы они не остывали,
и ночи целые подряд
невидимых гостей встречали.

Средь них любовник прописной,
замков надёжных открыватель,
и бомж, замёрзший и больной,
и безутешный воздыхатель.

И я по лестнице крутой
Спешу наверх, к седьмому небу,
Куда спешил когда-то к той,
Которой, впрочем, нужен не был.

Дом опустел, и призраков шаги
затихли в комнатах его и коридорах,
мышиная возня затихла в норах,
и ночью в доме не видать ни зги.

И кажется, что воздух в нём бедой
насыщен. В ожиданье перемены
стал ниже потолок, поблекли стены
и дом покинул даже домовой.

Но вещи не забыли рук тепло,
и бережно хранят воспоминанья
о горестной минуте расставанья,
и смотрят в запылённое стекло.