С трибуны разносятся песни,
аж стёкла трепещут в окне.
Вещают: «Нам выбор известен.
И надо менять всё в стране».
Знакомый сценарий, я знаю -
так было и в странах иных.
А как там сейчас? Умоляю:
спросите сегодня у них.
Выходили на площадь и снова
гнев народный разлился рекой.
Ты лети, справедливое слово,
прямо в Кремль над бурлящей толпой.
Говорили про выбор народный
и ругали бесчестную власть.
Но ответ был бездушный, холодный.
Речь привычная гладко неслась.
День прошёл, как другие, напрасно;
разошлись, снова стало темно.
Только ветер кружит безучастно.
Будь что будет – не всё ли равно...
Мольфаров много развелось,
на них и спрос сейчас особый.
Я бы им верил, только злость
владеет всей моей особой.
Пока всё плохо. За спиной
остался спуск, войдя в привычку.
Спасенье есть, но за стеной...
Кто знает где, – пишите в личку.
Хоть денег нет, но всё же танк
нашел бы в недрах военторга
и в небо стрельнул просто так,
визжа от счастья и восторга.
И пусть снаряд тот попадёт
кому‑то в лоб. Ну, вместо кули.
Возможно так народ поймёт,
что он никто – обычный жулик.
В застойное время мы жили достойно,
чего не могу я сказать о сейчас.
Мы пили напитки спиртные пристойно,
доступными были лекарства и квас.
Мы пили на свадьбах, в быту, на работе
дешёвый портвейн, самогонку, коньяк;
мы пили и в дождь, и при ясной погоде,
а жизнь была счастьем, и деньги – пустяк.
Мы были не ангелы, нет – работяги,
ковали победу для наших детей;
верны были клятве, военной присяге,
и не было в мире России родней.
Дымили заводы и мчались составы,
и тракторы в поле мотались чуть свет.
Мы верили в счастье, не жаждали славы,
и тяготам всем улыбались в ответ.
С плакатов вожди, глядя светло и мудро,
на бой вдохновляли, на бой трудовой.
Пустые бутылки сдавали наутро,
и шли на заводы сплочённой толпой.
Что может быть лучше, когда всё решают
почтенные люди великой страны.
Та жизнь уже в прошлом, а мысли мелькают:
какие же дивные виделись сны...
Нам трудно сейчас и приходится снова
свой путь и судьбу за себя выбирать.
Но, только о том, что всё было хреново,
быть может, не стоит так нагло брехать?
Разруха кончилась. Немного
мы поднимаемся с колен.
И есть что кушать, – слава богу,
уже не нищие совсем.
Уже по праздникам мы можем
себе позволить покутить.
Но почему так совесть гложет,
не может прошлое забыть?
Сильны мы были и могучи, ‑
былое скрыть никак нельзя.
Но всё‑таки себя я мучу,
всё кажется, что прожил зря.
Всё хочется душе безмолвной
опять каких то перемен.
Идём дорогой вроде ровной,
а вот куда идем… зачем…
Продажные политики, несчастная страна,
за ложью беспросветною дорога не видна.
Одни обогащаются, другие водку пьют;
какое тут спокойствие и где же здесь уют?
Болит душа и плачет с похмелья и тоски,
и бьётся кровь горячая беспомощно в виски.
Мне скажут: «демократия…», «свобода…», «потерпи»...
И будешь сыт и счастлив, как Бобик на цепи.
Да! Цепи так прекрасны и песенка сладка,
но жизнь в такой помойке противна и гадка.
«Мы шли бесконечной дорогой…»
Мы шли бесконечной дорогой,
и даль была ясна, чиста.
А кормщик, – заботливый, строгий
нас бил, не жалея кнута.
Мы верили, – счастье настанет,
войдём мы в сияющий храм,
и солнце заблещет в тумане,
и небо откроется нам.
Но время сыграло иначе.
И всё оказалось лишь сном.
Душа одинокая плачет,
не в силах забыть о былом;
забыть о годах тех спокойных,
когда каждый был мне как брат, –
сплочённые в горе и войнах,
герои заводов и шахт,
строители жизни прекрасной,
в которой нам жить не пришлось.
Растрачены силы напрасно.
Остались лишь горечь и злость.
Читать дальше