Керим Волковыский - Лиственница

Смирна.
Бог разбросал по окрестным холмам
горсть деревень и приказал – жить им.
Жили!
Как жили: Милет! Эфес! Диодем! Пергамон золотоглавый!
жили на радость себе – богам в удивленье на зависть соседям.
дань собирали с колоний послушных и чтили богов.
Ныне.
Ныне не так! ныне богов не чтят; море /оно/ отступило.
земля спрятала лик свой в складках пыли /от стыда/ и ослепла.
Боги!
смойте же эту нечисть людскую
с их пророком!
с их дорогами с их кинжальной речью
с их жёнами детьми с их домами
с их кривоногим лукавством!
…
Арарат далеко. Ной умер.

Выпусти на волю свой стих.
Дай ему пожевать сено,
Похрустеть соломой,
Поикать вволю, побегать по травке, в пыли поваляться:
Осёл – твой стих.

Заблудился.
Забыл, что сказать хотел. Вот досада.
Срезая дорогу, от моря к дому шёл. Дом из камня.
Ржавел вечер. Пыль улеглась.
Тропинка допетлялась до того, что совсем пропала.
И тогда они вышли на меня, отойдя от дома, – четыре псины.
Пятая собака лежала, и вроде бы на меня не смотрела.
Ржавел раскалённый вечер. Пыль улеглась,
Но все ещё изнемогала.
Другая тропинка, цепляясь за колючки, невдалеке возникла.
Как до неё дойдёшь? Сжал в руке камень – и бросил:
Не помню как звали этого друга Артемиды,
Ну того, которого его же собаки и разорвали…
Где-то – трактор.
На бахче, как бочки, лежат и тоскуют дыни.
Опускаюсь на колени.
Ладонями упираюсь в землю.
Прижимаю к голове уши.
Оскаливаюсь и лаю:
Я тоже – собака Измира!
Я той же, вашей, сучьей породы!
Не признали? —
Лапами бьюсь, отбиваюсь,.
Все тело в крови от укусов:
Как бы вцепившись в меня,
Собаки мне горла не перегрызли.
Подожди… Что это? Сон?
или так наступает смерть,
ослепительная от правды…
или это я просто пересидел на солнце?
…
Путь домой. Нет! Не опоздал я!

Болтается лодка
Около причала,
Справа – налево,
Слева – направо.
Кто эту лодку
Пригнал к причалу?
Привязал верёвкой,
А сам отчалил?
Никого нет.
Никто не подскажет.
Только низкое небо
Тучами мажет.
Только чёрный ворон
Важно гуляет,
И дождик холодный
Его не донимает.
На берегу липы
Собрались толпою
И судачат тихонько
Промеж собою.
Я на этой лодке
Улечу на небо
И забуду сразу
Где я был, где не был.
И забуду, сколько
И кому я должен,
Виноват ли в чём то
Или всё, как положено.
Прохудилась лодка —
Дырявое днище.
Глубокое озеро —
Утонешь – не сыщут.

Это работа.
Проснулся и слышу:
капает стих
(по капле
капает дождь
за окном).
Кран не закрыли.
Вода капает.
Из вены
капает кровь —
иглу забыли.
Капает жизнь.
Уходит
капля за каплей,
просто так:
Кап!
Кап!
Кап!
Не надо.
Постой.
Не капай.
Другой уходит – не ты!
Ты – это не я?
И начинается молчаливое…

Сохрани моего живота.
Свет. Тепло.
Ночью пекут хлеб.
К утру хлеб лежит на столе.
Окунаю лицо
В пахучую мякоть сна.
Бог!
Сохрани моего живота.
Милость. Любовь.
Добро? Нет добра.
Бога нет. Никого нет.
Встаю, открываю дверь
в холодный, без солнца, рассвет.
Дай мне солнца, рассвет!
Дай мне руку, Бог!
Сохрани моего живота…
Что? Не надо. Иди!
Разорви моего живота и жизнь.

Открываю глаза —
И от потолка аж до самого пола
пробегает солнечный лучик смешной и смелый:
«Я не боюсь смерти», —
так сказал мне друг прошлой весной, щурясь.
А теперь февраль.
У нас тает снег,
и друг умирает.
У нас февраль.
Снова выпал снег.
Друг умер.
«Он умер и не надо больше звонить – ты понял!
Не надо, или я начну орать». – Жена повесила трубку.
Вдова бросила трубку, а я остался.
Когда умер?
три часа назад?
тридцать три?
Или с тех пор прошло
тридцать лет и три года?
Друг умер, и мы его позабыли.
Его забыли!
Забыли тебя!
Нас всех успешно забыли!
Он теперь небось там, где-то,
забавляется торой.
доит козлов,
пьёт вино из ханукяна.
любит женщин…
Знаем мы, как же, Шагаловы эти проделки.
А что делать нам?
…
Так бывает в детстве:
Вдруг сорвавшись с веревки,
ведро падает в бездонный колодец.
Вокруг – лица.
Полдень. Небо – тоже колодец.
A ты стоишь, опустив руки, и не знаешь что делать.