Дмитрий Пригов - Монстры

– Баба Саня, купить что-нибудь? – Из-за двери слышался слабый старушечий голос. – Я в магазин иду, я вам молочка принесу. – Из-за двери опять доносилось что-то слабое и невнятное.

Ренат старушку почти и не видел. Она даже в туалет не ходила. Но, видимо, все-таки что-то ела и пила, коли Марта ей покупала и просовывала в щелочку вечно приоткрытой двери. За дверью было темно и затхло. При неожиданном появлении в приоткрытой двери ее ласкового круглого личика Ренат вздрагивал.

– Она из какого-то знатного старинного рода. Грузинского. Давно к ней кто-то из Тбилиси приезжал. Чуть ли не на колени становился. Она из рода Маурави. У нее и фамилия Тархан-Маурави. Раньше им принадлежал весь этот дом. Ну, потом всех, естественно, пересажали. Уплотнили. Вот она одна и осталась. Ее почему-то не тронули. Родители рассказывали, что на какое-то время она исчезла. А потом так же неожиданно объявилась. Она часто так исчезает. Будь осторожен, старая, а все княжна. – И рассмеялась.

С институтскими приятелями Марты Ренат запросто выпивал на кухне и в коридоре. Некоторые по пьяни заваливались в его комнату. Если не на кухне, не в ванной и не в туалете, засыпали именно там. Ренат их не тревожил. Перепутав с кем-то из своих, убеждали, что в многотиражке какого-то текстильного или камвольного комбината читали его напечатанные стихи. Ренат соглашался. А что не согласиться-то? И в другой раз соглашался. И третий. На четвертый уже прочитал кому-то свои собственные. Его одобрили:

– Старик, ты гений! – И, тяжело ворочая языком, добавляли: – А ты кто будешь, Мартин брат? Нет? Ну извини.

Потом говорили:

– Старик, не пиши. У тебя ничего не получится. Ты где работаешь? На заводе? Вот и хорошо. Лучше быть хорошим слесарем, чем средним поэтом, – и уходили, если не падали прямо здесь и не засыпали на полу.

Ренат не очень-то верил этим пьяным уверениям и излияниям. Попозже, правда, уже с кем-то и соглашался. А потом уже и не соглашался. Потом имел право высказывать собственное мнение уже в комнате Марты. Тогда он впервые и встретил Андрея, который через некоторое время поселился у нее.

По ходу дела Ренат поступил на заочное отделение того же Литинститута. Потом, переведясь на дневное отделение, стал уже и вовсе своим до той самой поры, как ушел резать ни в чем не повинных лягушек, поступив в Университет на биологический факультет. Сначала неловким лаборантом. Потом, за два-полтора года сдав экстерном все 5 студенческих лет, уже аспирантом полностью погрузился в изучение высшей нервной деятельности человеков. Переехал в другое место. Свободного времени не было. Когда он после долгого перерыва опять встретил Марту, она развелась. Выглядела меланхоличной, усталой и замедленной.

– Ну, да ладно. – Марта резко встала, оправила плащ и встряхнула волосами.

– Я провожу тебя.

Она двинулась в направлении строгого и одинокого Тимирязева, с давних времен упорно стоявшего у самого входа на бульвар, только чуть-чуть потревоженного в годы последней великой войны, унесшей немало живых мягких человеческих жизней. У каменного же и непреклонного Тимирязева немецкая бомба отправила в вечность всего лишь небольшой кусочек его монолитного тела.

Они шли, сопровождаемые все время сменявшимися различного размера, породы и цвета собаками и собачонками. Шли молча. Свернули на Герцена. Затем сразу же в первый переулок направо. Поднялись на третий этаж. Марта возилась с побренькивающими ключами. Ренат в нерешительности стоял у нее за спиной, прислонившись к деревянным, сглаженным до блеска руками бесчисленных поколений местных обитателей, перилам лестничной ограды. Она открыла дверь и, не оборачиваясь, вошла в темный коридор. Ренат молча последовал за ней. Она повесила плащ на вешалку и легким щелчком повернула выключатель. Высоко зажглась голая лампочка, почти приклеенная к самому потолку.

Все здесь Ренату было знакомо и памятно двойной памятью. Собственно, города, улицы, дома, квартиры становятся по-настоящему своими, родными только после многократного возвращения. Надо отъехать и вернуться. Вернуться и почти заплакать от узнавания и несовпадения образов памяти с самоотдельно живущей действительностью, не поддающейся точному воспроизведению в милых картинках воображения. Я уж не говорю о простых, столь частых и ранящих наши охранительные чувства переменах. То дом снесут. То вместо аптеки сапожную мастерскую разместят. Помню, почти трагедией и многолетним переживанием моей бабушки стало после ремонта соседней булочной перенесение кассы из одного угла помещения в другой.