Дмитрий Пригов - Монстры

Художник обратил внимание на чуть поблескивающий, посверкивающий в темноте ветхий, почти рассыпающийся на его плечах Марфин салоп. Он провел по нему ладонью, пытаясь стряхнуть свечение. Вроде бы удалось.

И вот теперь бродит этот немец, любуется цветами, травой, цыплятами, скотиной. Той же Марфой. Ближними полями и удаленным темнеющим лесом. Попутно там каких-то своих раненых и увечных подлечивает, если таковые в местной глуши встречаются, что весьма сомнительно. В общем, занят чем-то немецким положительным, рутинным, аккуратным, последовательным и неуклонным. Приходит домой. Правильно и аппетитно кушает. Шутит с Марфой на корявом якобы русском:

– Как это у фас? Фрак? А, фрак? Найн, фраг, – и незлобиво смеется.

– Враг, – всякий раз пунктуально, почти уже и по-немецки, несколько мрачновато поправляет его Марфа, приводя в порядок перину, расправляя простыни и взбивая подушки. Он садится на кровать, глубоко продавливая ее крупным мужским телом. Легко скидывает мягкие невесомые уютные тапочки. Стаскивает подтяжки. Снимает галифе, оставаясь в длинных черных трусах, майке и носках на резинках, укрепленных петлей за икры. Глубже усаживается на кровать, весело пружиня, говорит:

– Ну, тафай, идти ко мне, – и протягивает руки. Но без наглости. Без наглости, которую ошибочно можно было бы вычитать из его неправильной и жестковатой русской речи. Иногда Марфа идет. Иногда отнекивается.

– Устала я сегодня! – отодвигает она его протянутые, однако же не касающиеся ее руки. Он не настаивает, но посмеивается:

– Ну, карашо. Устафай, устафай, – не настаивает немец. Он покладистый. Он воспитанный и понимающий. Посмеивается.

Марфа вышла в сени, тихо прошла к подполу и осторожно постучала. Крышка приоткрылась. Марфа даже отпрянула. Художник медленно появлялся, как выплывал из темной провальной глубины подпола, весь словно подсвеченный слабым голубоватым сиянием.

– Ты что? – пролепетала Марфа.

Он ничего не отвечал, только смотрел куда-то сквозь нее невидящими глазами.

Вот так.

Они и были отцами Рената. Эти, двое. Такие случаи известны. Подобное описано в специальной научной литературе. Особого рода сперматозоиды, способные задерживаться и жить неопределенно-долгое время, обладают также возможностью к соединению и сотрудничеству, коллаборационизму, проникая в одну яйцеклетку, пристроившись в хвост один другому. Один более витальный ведущий, но как бы менее рефлективный. Другой, более чувствительный и изощренный, как бы интеллигентный, если можно так выразиться, – ведомый. Таким тандемом они и входят в яйцеклетку, тоже неординарную, редко, но встречающуюся. Способную вместить их обоих. Терпящую их достаточно долго. Все процессы в ней, по вышеназванной причине, даже не удваиваются по времени, но утраиваются, учетверяются, удесятеряются. Зависит от конкретных обстоятельств и трудноопределимых влияний. Существа соответственно порождаются от того как бы двойные в одном теле. Двунаправленные. Двуоперенные. Двузаостренные. Двусущные. Двуоткрытые.

– Это в нашем роду, – поясняла сестра. Неяркий кухонный свет мягко облегал ее плотную обтекаемую фигуру. На лице застыла странная полуулыбка.

– Что в нашем роду? – как всегда, не понимал или притворялся, что не понимает, Ренат.

– Задержанное рождение. Шаманская сила много сил и времени требует и занимает в своей реализации. Посему и отсрочка в рождении. – Она настороженно всматривалась в Рената, словно проверяя его жизнеспособность. Да все было давно ясно. Успокаивалась и уезжала. Ренат оставался в недоумении. Но это только поначалу, в самой молодости. Потом уже попривык.

Могут возникнуть, конечно, возражения, что, родись Ренат в названное время, к нашему он был бы давно если не стариком, то уже в очень и очень солидном возрасте. Да, согласны. Подобные возражения возможны. И мы предусмотрели их. Но не предусмотрели, даже и не подумали предусмотреть какого-либо объяснения или оправдания. Поскольку не нуждаемся в них. Это так, потому что это так.

– Это как же? – настаивают некоторые. – Он же совсем еще молодой человек.

– Молодой – значит, молодой.

– Ишь ты, – недоверчиво улыбаются слушатели. – Тут у нас вчера один тоже рассказывал. Да садись, садись. Что пить будешь? Зина, три кружечки! Значит, два сперматозоида? Ну-ну. В одной яйцеклетке? Десять лет высиживали? Ха-ха-ха, – и громкий сопровождающий хохот всей компании. Что с них возьмешь? Дикость и необразованность – одно слово. Но поддаваться нельзя. Повествователь отопьет немножечко пивка и посмотрит на них с некоторым сожалением даже.