Стефания Данилова - Неудержимолость

Нектаром из живых и мертвых языков
мне б память напоить, чтоб не кончался он!
Сменить сто пар сапог и сотню рюкзаков,
идти всегда вперед и путать с явью сон!

И стольких полюбить и сердцем и душой,
услышать и сказать хоть пару добрых слов!
Пусть мир вокруг меня становится большой
и пусть песок в часах не сыпется назло!

Поэтому, мой друг, мне страшно умереть.
Задуманное мной – успеется, скажи?
И страшно мне: прошла на четверть или треть
шагами в темноту отмеренная Жизнь!

И страшно не успеть прожить еще чуть-чуть,
еще чуть-чуть узнать и сделать много дел!
Я все хочу узнать и все успеть хочу.
…Так дай же никогда мне не познать Предел.

Сколько было их,
в ложь одетых.
Вспоминаешь, сто лет спустя.
Человек сочиняет стихи о детях,
потому что сам ждал дитя.
Чей-то город ждёт его, как свое дитя,
и поэтому он, не спросив, уедет
по железным своим путям.

Был другой.
Он был музыкой невесомой.
Ты ему готовила борщ и фарш.
Обещал стать маршем от Мендельсона,
а сыграл похоронный марш.
Нет, живёт.
По утрам целует другую сонно.
У него растет сын.
Не ваш.

Третья
всех обещала любить до гроба.
Всем клялась на Библии и крови.
За такой нужно было смотреть в оба,
слишком многим пообещала такой любви.
У нее теперь за окном Европа.
У тебя из окна слишком жалкий вид.

Правда новорождённым щенком пищала
в клюве лжи,
распростершей свои крыла.
Я прощалась навеки, когда прощала
за нечистой души дела.

Если я ничего вам не обещала,
значит, я ни в чём вам не соврала.

Переливался золотом Лугнассад [7],
многотысячелетний камень полив дождем.
Он пришел к тебе в тенистый сливовый сад.
Виноградная кровь, и слезы его – нарзан.
Позади тебя никого, ничего не ждет.
Не ходи, не ходи назад.
Не ходи назад.

Лу [8]сегодня умрет, чтобы ты жила,
чтобы ты была счастлива в белом и золотом,
чтобы огненный феникс распростер над тобой крыла.
Лу смеется, горя в раю.
Ты свое нашла,
так что есть ли смысл откладывать на потом?
Так что есть ли смысл оставаться той, кем была?

Колесо повернулось к осени. Стань сама
этим ярко горящим солнечным колесом.
И повсюду любви невидим, неведом сок.
Прыгай через костер, жги подол и сходи с ума!
Каждый повод грустить сегодня так невесом,
так что думать забудь, что скоро придет зима.

Стой, дурная ты кровь! Что гасишь костер водой!
Разве огонь в беде твоей виноват?
Так и хочешь остаться вечной да молодой?
Вечность вечности рознь, но твоя – превратится в ад!
И ломается колесо о твою ладонь,
догорает луг, догорает сад,
прекращается Лугнассад.

Ты идешь назад,
хоть судьбой тебе предначертано посолонь.

Лу сгорел за тебя, и тебе за него гореть.
Тот, кто шел за тобой в сады, за тобой в луга,
тот, кто Лу клал в костер, чтобы сердце твое согреть,
тот, кто тебе никогда не сумел бы ни в чем солгать,
с каждой новой зимой холоднее к тебе на треть.

И теперь тебе до него – через хмарь и гать,
через тысячи миль, чтобы только взглянуть в глаза
Не его, а тебя сжигает любовь дотла.

Ты идешь и по всей земле бьешь в колокола,
Чтобы только вернуть потерянный Лугнассад.

Я хотел быть с тобой, как никто никогда,
я молился на пылью покрытые фото.
Чтобы смело мне в белом ответила «Да».
Жизнь была бы похожа на утро субботы!
Но ты снова на сцене проклятой стоишь!
И негромко читаешь, руками колдуя,
превращая кабак задымленный в Париж,
отдаляешься от моего поцелуя.

Как огнями холодными светится ночь,
ты блестела, не грея. И это печально.
Ты сама от себя отвела меня прочь
и дыханье оркестра во мне замолчало.
…

Через год я пришел на тебя посмотреть
из-за спин и затылков весёлого люда.
Я еды заказал и, откушав на треть,
отодвинул невкусным вдруг ставшее блюдо!
Ты смотрела в лицо, говоря обо мне,
черный провод кольцом вкруг руки обвивался
и вдруг на пол упал. И в сплошной тишине
я услышал звучанье забытого вальса.

И не тронул ни клавиши твой пианист:
эта музыка из ниоткуда гремела!
Ты спустилась ко мне с возвышения вниз,
и зачем-то взяла меня за руку
смело!