И пусть, как прочие, и этот день
скрипуче-вечную запустит карусель.
Когда нашу нежность
засыплет песок забвенья,
когда не узнаю
глухой хрипловатый голос,
а сказанных слов
и следа не оставит память —
по ее прихоти
я и тогда не забуду
имя случайное
дома, где мы повстречались,
и тупичок переулка,
тот дом приютивший.
«так просто хотело жить…»
так просто хотело жить
так просто хотело петь
где-то бродит
брови хмурит
уйти не может
невозможное
не пиши стихов —
просто так живи:
счастья краткий миг
в этот миг лови.
ЩАСТЬЕ только ЩАС!
Что идет в запас —
с первых дней горчит…
«Уходит единственный миг…»
Уходит единственный миг
(а кажется, их будет много).
Уходит единственный миг,
стремительно — не удержать.
Уходит единственный миг…
И ты, как дитя-несмышленыш,
уже невнимательно смотришь,
игрушками занят в углу.
«Холодом скован зеленый мир…»
Холодом скован зеленый мир.
Лист не слетает — а сделался ржавый.
Так иногда в нас прошедшее спит.
Не отлетает. Уже не болит.
Мертвый не мертвый, живой не живой,
будешь укрыт милосердной зимой,
манной небесной осыпан…
И, успокоенный, повремени,
сон безмятежный до утра храни.
Мы были люди тогда,
а стали птицы.
Мы были юны
и пели чужие песни.
Теперь я могла бы
к тебе невзначай приблизиться,
имя твое повторить…
Фьюить!
Из всех сохраненных моей памятью лиц только для одного нет фотографического двойника, и именно его я помню отчетливо. Остальные, уносимые вихрем жизни, поначалу были многажды рассматриваемы на снимках, и запоминались уже изображения их, отчего всегда хочется достать альбом, чтобы вспомнить.
И только одного путника из прошлых жизней я вижу въявь — незагорелое лицо с пухлыми губами и пунцовыми щеками (действительно было больное сердце?), слегка будто согбенная высокая юношеская фигура, когда, как сейчас, он идет прогулочным шагом вдоль запомнившейся почему-то пустой залитой солнцем улицы — и еще вижу свой взгляд из окна второго этажа нашей школы…
Да-да, не себя, себя-то я никогда не вижу — вглядываясь в зеркало, где некто нос к носу скрытно-неподвижно гримасничает, или на фотографиях — каждый раз другая, но которая из них я?
…не себя, но свой отсутствующий на уроке взгляд вижу — вон там, в правом верхнем углу этого несуществующего снимка. И с помощью солнечной вспышки мой взгляд надежно сохраняет для меня это утро заканчивающегося детства. Раз и навсегда.
Любимый,
лик неуловимый свой
являешь то в одном обличье,
то в другом — и ото всех
уводишь.
Дробится, ускользая, образ твой —
и снова мнится…
«В свои четыре он уже мужчина…»
В свои четыре он уже мужчина.
Упрям и тверд, и то, что знает, — знает,
а как обнимет — сердце замирает,
и говорит, что любит и скучает.
В свои четыре он уже изменщик.
На даче к девочке соседской убегает,
а с ней всё наше мигом забывает,
и жди его, тревожась без причины, —
ведь как бы ни был увлечен игрой,
а возвращается — он мой родной.
«Я хочу услышать твой голос …»
Я хочу услышать твой голос —
но в эфире помехи.
Я хочу заглянуть в глаза —
но они потонули в тумане.
Ты на том берегу —
я на этом,
и радугой
мост между нами.
Счастье — это 12 лет.
И ничего, что другого нет.
Семь раз отмерь и отрежь потом.
Впрочем, неважно, я не о том.
Чисто линия чтобы шла,
лишнего не было сверх числа.
После 12 жизни нет.
Ночи разрыв. Снова рассвет.
«Одуванчики цветут на пепелище…»
Одуванчики цветут на пепелище.
Меж обугленных остатков стен
в непогоду хищный ветер рыщет,
будто след ушедшей жизни ищет,
но внутри забвение и тлен.
Одуванчики смешно головки тянут
из травы. Кругом густая трын-трава.
Блеск зеленый, солнце, птицы свищут…
Все равно, что рядом пепелище.
Жизнь ликует — и она права.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу