Вечереет,
и в млечный сумрак за окном
вплывает
старинной утлой люстры отраженье —
гроздь света тусклого,
пройдя стеклопакет.
День побледнел, устал.
Уже мы тени —
портреты больше не глядят на нас.
Сегодня день пришел
темнее тучи.
Снег копотью присыпан,
ветки ходят
и с ними брошенное до весны гнездо.
А двор застыл в дремотном ожиданье…
О, сколько жизни
проходит в ожидании,
уходит
и никогда не воротится вновь.
«Вот к иголке ёлки паутинка-нитка …»
Вот к иголке ёлки паутинка-нитка —
и стежок ложится, а за ним другой —
чтобы весь со стёжками,
стёжками-дорожками
лес укрылся стёганой
тишиной.
вспомни
как летней ночью
из мрака летя
вьются вкруг лампы мошки
и бьются
и обретают свет
не на жизнь, а на смерть
Небо…
Непроницаемо небо.
Звуки…
Не носятся звуки.
Только «чирик» воробья
неизменно тверд
даже под безрассветным
отвратным и мутным —
да, под халатным,
совсем опустившимся небом.
«С ленцою утро позднее. Собака…»
С ленцою утро позднее. Собака
стоит задумчиво в преддверье холодов,
еще вчера игрунья, забияка.
Но я как осень — оживаю вновь.
И более чем золотой поры приметы —
шуршанье листьев, неба синь, простор —
люблю я иней на траве с дыханьем лета,
ее упорство и покор.
Вызвать в памяти и увидеть…
Я шла по раскаленной и пустой в разгар июльского дня улице городка своего детства с ощущением той же тоски и того же страха перед ней, какие будут настигать меня время от времени в течение всей последующей жизни.
Страх этот — перед необъяснимостью тоски, приходящей ниоткуда. И сколько раз она ни оставляла меня, каждый раз возвращалась, и опять казалось, что выхода из нее не будет.
Над странно вымершим городом летел самолет, и гудение его казалось угрожающим — как если бы шла война. Это был совсем другой — не мартовский гул самолета в высоком небе, обнимающем длинными лучами своими и лужицы, и свежую весеннюю грязь, и само чувство бесконечности жизни, которое тут, внизу, я несла в себе.
Уже тогда невозможно было понять, почему жизнь с такой силой бывает то тосклива, то радостна. Невозможно было полагаться на то, что в эту минуту эту улицу кто-то видит совсем по-другому — разве нет этой улицы на самом деле, разве она существует только в нашем — каждого по отдельности — воображении? И если не только улица, но и жизнь будет такова, как я ее себе представлю, почему не воображение подчиняется мне, а я, напротив, подчиняюсь своему воображению?
Я рада этому сохранившемуся осколку-воспоминанию, которое все еще могу вызвать в памяти и увидеть, по крайней мере, что ничего, в сущности, не изменилось. И я та же (после стольких битком набитых лет), и тоска и страх те же, и даже июльская улица (совсем в другом краю и в большом городе) так же пустынна, раскалена и печальна.
И покажется мне, что я сплю, покачиваясь на волнах вечности.
«Если вынесет жизнь на помойку…»
Если вынесет жизнь на помойку,
пойди подбери себя.
Слезами умойся,
себе откройся,
и обнаружишь, скорбя,
пару-тройку надежд обветшалых.
Снеси на помойку!
Лучше вовсе тебе не иметь одежд,
чем ветошью прикрываться надежд.
«Так разрешится тупик — станет новою…»
Так разрешится тупик — станет новою
вехой.
Знакомый в чащобе страх — на дорогу
не выйти.
Немного саднит душа.
Придется собраться с силами и потерпеть.
Что это было?
Поддавшийся искушению не может
остановиться
И легко с собой соглашается не замечать —
Пока не стукнет его пребольно.
Ай!
И больше нельзя притворяться,
И с пересохшей гортанью незачем жить.
Влага пока наберется! сочась за каплею
капля.
Нужно придавленный хламом очистить
родник.
Машину не скинешь,
как с плеч пиджак,
и парятся все в машинах,
не забывая, что ради глотка
лесного
дышат бензином,
а прежде,
покинув и города,
должны были устремиться
в столицу единую.
Как на дрожжах
разбухла нами столица.
Но вот заповедный лесной уголок,
и терпкий воздуха первый глоток,
и белки, ящерки, птицы
такие родные лица!:))
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу