Константин Вагинов - Песня слов

И старуха голая стала искать
Временем не тронутый уголок
Хлопать по ляжкам и груди мять,
Пальцами искать чувственности ток.

Но по-прежнему в окне смеялись торцы,
Где-то скрипел петлями сарай;
Старуха, перестав мять сосцы,
Слышала как кто-то шептал: «Умирай!»

На мне не лавровый венок
Не лира в моей руке –
Лишь черный пюпитр у ног,
На черном зловонном песке.

Поэт я? Да, да я поэт!
Смотрите, стою в сюртуке…
Не Феба лучи, электрический свет
Внимает поэта тоске.

Да, да я поэт! В глазу у меня
Сидит блестящий монокль,
А слушатель сонно сопит у огня,
Ему видится Тэн или Бокль

Смешно мне: «Поэт это царь!»,
«Поэт – это сказочный бог» –
– Пюпитр теперь алтарь,
Луна – электрический ток…

Я – обладатель старых фимиамов,
Кадильниц много у меня,
Но нет богов, кругом лишь ямы
И нет призывного нигде огня.

Один сижу в забытой желтой башне,
Где режиссирует печаль обыкновенных дней
И делает она из девочки вчерашней,
Какой-то талисман и снова ночь мрачней.

А рядом – белого металла трубка,
Лежит кокетливо причудливо язвя –
«Возьми Его, еще одна минутка, –
Лицом он не ударит в грязь!»

И я беру и снова опьяняюсь –
Какое дело мне, что где-то жизнь идет
Во мне весь мир и в миге я меняюсь,
И для меня минута – целый год.

Я построил себе из слоновой кости башню,
Ведь надо сохранить все то, что я имею,
Ведь среди запасов грязных и вчерашних
Есть великолепная белая лилея.

Моя башня стройная, как старый замок,
Крепкая, как корабельная рея,
Смотрит как картина из рамок
И вся полна мыслей, как картин – галерея.

Но среди этих мыслей есть одна моя любимая
Это – мысль о моем безумии
И она жалит и ласкает меня неудержимо
И дает мне все муки раздумия.

Мне камни шепнули: «Ты умер».
Я камням ответил: «Я жив».
Ехидно смеялся красный нумер,
Я крикнул: «Что ты смеешься мне душу убив!»

Угрюмо падала вода на панели
Как на беловатую жестяную лохань,
За каменным забором беседовали ели
И березы отдавали осени желтую дань.

Я шел и думал: «Опять осень
И опять я смертельно пьян…»
И видел усмешку сосен,
Сквозь серебристый туман.

Где-то за стеной играли серенаду,
«Направо!» – кричал городовой,
Я прошептал: «Мне ничего не надо…»
И пошел, покачиваясь, домой.

Боже! Какое нудное и серое существование
Жить всегда по определенной мерке
Не чувствовать в себе какой-нибудь мании,
Не видеть Дульцинеи в Верке.

Неужели, все для меня прошло,
И я стал обыкновенным, сереньким человечком,
Который утром гребет обыкнов<���енным> веслом,
А вечером греется у печки?

Неужели, я в солнце не увижу топаз
В луне – бледное личико царевны,
И когда пробьет двенадцатый час,
Не буду мечтать и вздрагивать нервно?..

Он построил великолепную башню
Из красивых, голубых планет.
Долго смотрел на зеленую пашню,
Говорил: «Я – поэт!»

По вечерам, в часы томных грез
В башне раздавалась музыка
И какой-то голос полный слез
Жалел добровольного узника.

И однажды узник вспомнил, что он человек,
И ему захотелось обыкновенного счасть<���я>,
Без закатыванья судорожных век,
Без речей о неге и страсти.

И он отправился в какой-то кабак
И, грустно сидя за грязным столиком,
Курил скверный дешевый табак
И душой рыдал до коликов.

А затем поднялся и, уныло осматриваясь,
Прошептал: «Я вечно одинок, как весталка».
И меланхолически покачиваясь
Он отправился, опираясь на палку.

Как-то Разум зашел в умирающий город,
Где забыло все про запах сирени,
Где лишь бродят странные тени…
Как-то разум зашел в умирающий город.

Он смотрел на дома в стиле барокко
И трогал каждую кариатиду
«Может быть жива хоть мертва с виду?»
И его мечты раскинулись широко.

Он смотрел на тонкие пилястры
И шептал: «Красиво! Но где же люди?»
И ждал, не раздастся ли стон в виде прелюдии,
Но нигде даже не видно было астры.