Евгений Клюев - Зелёная земля

слишком тяжко для эстета,

каковым себя, надеюсь, я зарекомендовал.

Тут ведь правило такое:

я обычно беспокою,

так сказать, не обделённых, а убогих – никогда.

Надо быть совсем отпетым,

чтоб, глумясь над идиотом,

наслаждаться точно так же, как над прочими глумясь.

Это, я скажу, мученье -

развлекаться под мычанье

существа, неадекватно выражающего боль:

как животное тупое…

бессловесно свирепея

и всё дальше отступая от понятья «человек».

Тут, пожалуй, поневоле

вспомнишь о культуре боли:

homosapiens на то он homosapiens и есть,

чтоб страдать не как попало -

чтоб душа при этом пела! —

и осмысливать мученья, – так учил нас старый Франкл.

Боль красива, если тело -

совершенная система,

где любой из произвольно взятых жизненных узлов

служит выраженью муки…

впрочем, никакой науки

тут не требуется вовсе – требуется лишь контроль.

В свете этого контроля

наш кретин в кошмарной роли

растерявшегося вепря – незавидный образец:

тут уже не до изыска -

тут… спасайте недоноска -

не по нём такая встряска, он сейчас концы отдаст!

А меня как гуманиста

это убивает просто:

запредельное насилье откровенно мне претит,

между тем как Ваша участь -

или, так сказать, живучесть -

собственно, располагает распоясаться вконец.

Так, наверно, и поступим,

потому как с вашим типом

церемониться излишне: Вас сам Бог велел терзать.

Так отрадно видеть разум,

по страданью, как порозам,

путешествующий – с тростью, бабочкой и в котелке!

Тут-то он и поддал жару:

стул подвинув к абажуру,

вывинтил оттуда лампу и прижёг мой потный лоб,

а потом воскликнул бодро:

– Доброе, дружище, утро!

Ночь прошла, погасим свечи, – здравствуй, здравствуй, новый день!

Приступ десятый

– Продолжаю: Вы, наверно,

как и все мы, суеверны -

дескать, как там говорится: день минуешь – год живёшь…

Только день гораздо чаще

ночи адовой почище:

подкрадётся и – как влепит не спросясь промеж ушей!

Нам бы всем понять однажды:

так соврать, как врут надежды,

мало кто соврёт на свете, хоть его озолоти, —

не успеешь оглянуться -

перепрыгнута граница,

но за нею снова ужас: тот же, что и перед ней.

Думал: после этой ночи

всё окажется иначе,

да откуда же «иначе» взяться, строго говоря,

если шаг идёт за шагом?

А что кажется зигзагом -

состоит на самом деле из коротеньких прямых.

Берегись пустой котомки:

не бывает «раз – ив дамки»,

запасись водой и хлебом, улицу переходя!

Кто ж поручится, разиня,

что на самой середине

ты случайно не забудешь, кто ты и куда идёшь?

Долог путь твой, человече, —

лишь в конце его, маяча,

некое подобье цели возникает, но оно,

некое подобье цели,

там пока ещё не в силе -

и, качнувшись одиноко, расплывается опять.

Жизнь, она ведь кто? – Улитка!

Так на что Вам Ваша плётка?

Сколько ни хлестай улитку, а улитка тут как тут -

неподвижна, точно мантра:

ни на четверть миллиметра

не сместилась за полсуток, а всегда была в пути…

слава Богу, хоть не пятясь!

Так что Вы не торопитесь

поперёд другого в пекло, ибо пекла хватит всем

и сгореть мы все успеем -

значит, не берите с боем

новый день: того не стоит ни один из новых дней.

Я вот тут припас осколок -

и сейчас на Ваших скулах

напишу осколком этим парочку бессмертных строк.

Только, чур, не суетиться:

муки ведь не сократятся,

оттого что Вы всё время вырываетесь из рук!

И с весёленьким оскалом

он повёл своим осколком

по скуле – сначала левой, к подбородку устремясь…

Я зажмурился, но это

не понравилось эстету,

и, плеснувши спирт на вату, он протёр мои глаза.

Приступ одиннадцатый

– Вы какой-то прямо страус! —

крякнул он, с глазами справясь. -

Чуть завидите опасность – сразу голову в песок…

А опасность терпелива -

и, не говоря ни слова,

сядет рядом на пригорке и охотно подождёт.