Евгений Клюев - Зелёная земля

боль навеки отзвучала,

ибо наше с вами сердце отстучало навсегда -

это значит, что отныне

у души не стало няни,

то есть плоти, – и в полёте пребывать теперь душе.

Нет ни радости, ни скорби

там, где мы на нашем скарбе

ставим крест и нам не нужно ровным счётом ничего, -

ты лети, лети сквозь время,

над лесами, над горами,

невидимка, нелюдимка, дымконосная душа!

Не заглядывая в ноты,

сочиняй себе сонаты -

не сонаты, так сонеты или прочие стихи, -

им неважно, что снаружи:

у сонаты нету кожи,

у сонета нету кожи,

нету кожи у души.

Поселись себе над миром -

и не балуйся кошмаром

бытия: оно телесно, а где тело – там и смерть.

Будь незримым, будь эфирным,

не служи тяжёлым формам,

ибо формы не бывает в разрежённых небесах!

Это дьявол в адской лавке

сам не свой от упаковки -

всё пакует и пакует всякую пустую суть

в развесёлую бумагу,

ты же обращайся к Богу:

Бог и так тебя увидит, Бог и так тебя найдёт!

Он тебе протянет руку -

и проводит через реку

в то пространство, где всё сразу называется «покой»:

у него там всё бесплотно,

всё бесплотно, всё бесплатно -

и без всякой упаковки: нечего упаковать!

До свиданья, мистер Хортон,

Всем привет – живым и мёртвым!

Что же до вина и торта – заберите их с собой.

Вечер близок, солнце село -

попируйте, значит, соло:

жертвам, друг мой, не пристало с палачами пировать.

Всё вокруг – одни мониста

в пальцах иллюзиониста:

дунул-плюнул-переплюнул – и пропало всё вокруг.

Да и было ли? Едва ли:

только лёгкий привкус соли

неотчётливо напомнит о не бывшем ни-ког-да.

Сами сели написали,

сами встали разыграли -

под одними небесами

между разными мирами.

Шляпа с перьями намокла,

платье выглядело ветхо.

На тарелке недомолвка -

вся кривая, как креветка.

Как бы этак бы отсюда -

мелким бесом, пешей сошкой!

Тут бумажная посуда -

вкупе с пластиковой ложкой…

А на тоненькой свирели

мы играли не вчера ли

боже-что-мы-натворили,

но свирели леденец

тает на устах ничейных,

тает на необычайных,

и поёт весёлый чайник

вот-и-сказочке-конец.

До чего же нелепая буря:

всё разрушить, всё переломать!..

Я хочу на ту сторону моря,

где могли бы меня понимать.

Волны, птицы, пустынные пляжи,

волны, птицы – и волны опять…

Там, наверное, всё это то же,

но могли бы меня понимать!

И кормили б домашним вареньем,

и поили б домашним вином,

и не знали бы мы, что стареем,

что ветшает страна, сад и дом,

и чудесная нить разговора

всё тянулась бы времени вспять -

я хочу на ту сторону моря,

где могли бы меня понимать…

где, как в старом и глупом романе,

было б плохо, но сносно вполне,

где могли бы… да не понимали,

когда я был на той стороне.

На каком бы языке обратиться к этой птице?

На каком ни обратись – не ответит, не поймёт,

а возьмёт да улетит – и уже не возвратится:

птицы – ветреный народ, очень ветреный народ.

Я хочу поговорить – ни на чём не спотыкаясь,

на безмозглом языке, на молочном языке:

слов пятнадцать – двадцать пять – я поплачу, и покаюсь,

и напьюсь, и захлебнусь в этом бурном молоке.

Я хочу поговорить – и не то чтобы о чём-то,

и не то чтоб о своём, но без всякого стыда,

я хочу поговорить – быстро, путано, нечётко:

половина слов внутри – половина где когда.

Ах, кому бы никому: Богу, чёрту, лексикону -

свечка, печка, кочерга – всё равно, что есть – то есть!

Я хочу поговорить, только не по телефону…

Лучше как-нибудь не так.

Лучше где-нибудь не здесь.

Твои мысли – в тучах,

в твоём небе – немочь,

дорогой Тут Тутыч,

дорогой Там Тамыч!

Строчки не напишешь,

пары слов не свяжешь…

крылышками машешь -

улететь не можешь.

Голубю учиться

страсти ястребиной -

в верности отчизна

поклялась чужбиной,

бабочка с Тибета

залетела в улей -

в вечности свобода

поклялась неволей.

Метка инородца -

кровью на сорочке:

близнецы дерутся

у зеркальной речки.

А земля громадна -

сколько хочешь ссорься,

и нигде не видно

солнца или сердца.

2004

1

Если не вглядываться в полутьму,

а так… идти в полутьме -

там будет памятник одному

слову у нас в уме: