Леонид Латынин - Праздный дневник

Сперва облака, но потом уже тучи, конечно,
И дождик над островом падал и лил неутешно,

И остров он смыл, и, конечно, безбожника тоже,
Потери на этой земле бесконечные множа.

И плакал Родриго, и «кто-то» уже не впервые…
И плыли и мимо и дальше, все дальше, конечно, вверху облака голубые.

Белые аисты танцевали,
По лунной стерне ступая,
Как будто в огромном зале,
Безлюдном от края до края.

Как все уходили печали,
И страхи все отступали,
И ты позабудешь едва ли,
И я позабуду едва ли.

Когда танцевали птицы,
И сено едва шуршало,
И было мне нечем молиться,
И чем мне молиться стало.

Те аисты плавно плыли
В лунной серебряной дáли,
Тогда мы еще не были,
И оба не быть перестали.

Грех говорить, но не хочется жить,
Нищим ходить и на почте служить.

В юности было легко не иметь
То, что потом начинает звенеть

В бронзе, кармане, курсисткой больной,
Целой страной и цыганской струной.

В зрелые годы мириться легко,
Что не всегда на столе молоко.

Тонкие книжки калеченых строк,
Рыночный, бедный, сиротский итог.

Ну а теперь, когда скрипнула дверь
Первых утрат и великих потерь?

Что же, когда собираться пора?
Снова нора или вон со двора?

Снова с начала, по ложке, шажком?
Снова молчком да тишком, шепотком?

Снова, дурак! И пока не умрешь —
Если ты чашу с водою несешь.

Чашу? В пустыне? Один? По песку?
Чашу! Один! Повезло дураку.

Где-то за тем или этим холмом —
Старая песня – засыпанный дом.

Плачет дитя и кого-то зовет,
Мать и отца занесло у ворот.

Слышишь, дурак, этот крик в тишине,
В снежной лавине, пожаре, войне?

Плачет дитя и кого-то зовет.
Слепы глазницы. И высохший рот.

Только попробуй устать и остыть,
Волчий последыш и волчая сыть.

Погань, заморыш, ублюдок седой!..
Чашу с живою и мертвой водой…

Плачет дитя в небесах над тобой
Раненой цаплей и медной трубой.

Ну же, хороший! Последний – шажком,
Снова молчком, шепотком и ползком…

Д. Голубкову

Ты прожил день. А мог прожить и год,
А мог прожить… Кому какое дело.
И вот лежишь, свинцом набитый рот
В чумазый пол уткнув оледенело.

Гурман, эстет, молившийся цветку,
Печальным звукам сонного органа,
Финал судьбы доверивший курку
И суд ее – присяжным балагана.

Лежи ужо, оденут на парад,
И ты в цветах предстанешь благороден,
Вперив во тьму остекленелый взгляд,
Неизлечимо миру инороден.

Лежи один, урок мне этот в масть;
Не повторю, хоть жизнь не по карману.
Брезгливо мне на грязный пол упасть,
Свою судьбу доверив балагану.

Кому дано, с того и спросится,
И, в общем, не о чем жалеть,
Кромсает путь чересполосица,
И жизнь немытая проносится
В полунавоз и полумедь.

С утра евангелье кропается,
В обед – детант со стукачом,
И это жизнью называется,
И это вовремя карается —
Рублем и сладким калачом.

Под вечер музыка забойная,
Кино по видео к утру,
Ах, жизнь, слюнявая и знойная,
Ты служишь мне, корова дойная,
Пока я вовсе не умру.

Ну что с того, что годы вынуты,
Что прочерк в зрелости графе,
Что судьбы по свету раскинуты,
Что мы испачканы и вымыты,
Что я – на «рэ», а ты – на «фэ»,

Что чешут мысли бесполезные
Маршрутом с головы до пят.
И дети Авеля железные,
Напялив ситцы затрапезные,
В конторе Каина корпят.

Его, конечно, не отпели,
А закопали – и айда
Туда, где белые метели,
Туда, где черная вода.

И торопились, и спешили,
Кто на машине, кто пешком,
И где-то там до рвоты пили,
Слова ворочая с трудом.

Один стишки читал уныло,
Другой по клавишам стучал,
Но сколько нас в ту пору было,
Я до конца не сосчитал.

Неужто так и нас когда-то
По ветру пустят в тишине
Родные пасынки Арбата,
На час дарованные мне?