Рвется бездарь к ложному величью.
У коварства — происки свои.
Вновь слышны, как в стародавней притче,
Визг свиньи, шипение змеи.
Колесо, безудержно вращаясь,
На своем пути встречает вновь
Радость и печаль, восторг и зависть,
Страх и смелость, ярость и любовь.
…Ну а я-то сам к чему приучен?
Делу равен мой аварский стих?
Право, я не хуже и не лучше
Многих современников моих.
Сын своих родителей ушедших
И родитель взрослых дочерей,
О разлуках думаю и встречах,
О недальней старости своей.
Знаю, мне, как смертному любому,
Предназначен свой житейский срок,
И гляжу на этот мир с любовью,
Содрогаюсь от его тревог.
Все я помню — юных лет горенье,
Дни недуга, исцеленья миг.
Ощутил я высоту паренья,
Пустоту бескрылых дней постиг.
Был я и счастливым и несчастным,
Но всегда стремился к одному —
Стать к деяньям родины причастным,
Нужным стать аулу своему.
И к земным красотам приобщиться
Я пытаюсь, по тропе идя,
Стать песчинкой, снежною крупицей,
Бликом солнца, капелькой дождя.
А еще надеюсь не однажды
Словом и поступком дать ответ
Нелюдям, что вставить палки жаждут
В колесо быстротекущих лет.
Крупицы быта, были и легенды,
Картины прожитых годов и дней,
Вы — специальные корреспонденты
Необозримой памяти моей.
Вновь занавес взвивается над сценой,
Где весь я на свету и на виду,
Где разговор прямой и откровенный
Я с вами и с самим собой веду.
Не ведая усталости и лени,
Я тут и композитор и поэт.
Вращается пластинка размышлений,
Как мандала… Конца ей тоже нет.
Я мать однажды попросил ответить,
В чем жизни назначение и цель?
И, просияв, она сказала: — Дети!
Всего дороже в доме колыбель.
Отец изрек, подумав: — Мирный пламень
В домашнем очаге всего святей.
Его, дерзнув поссориться с богами,
Нам даровал бессмертный Прометей.
А мельник, весь покрыт мучною пылью,
Своею мыслью поделиться рад:
— Стремление к земному изобилью,
Наш хлеб насущный — выше нет наград.
Абуталиба я спросил, поэта,
И заиграл он тихо на зурне.
Потом сказал: — Простая песня эта
Всего нужней, всего милее мне.
— В чем жизни суть, не скажешь ли, приятель?
Не размышляя, весельчак сосед
Привлек жену-красавицу в объятья.
— Тебе, Расул, понятен мой ответ?
Взметнулся тамада: — Какое благо,
Беседуя с друзьями, пить вино!
Да здравствует живительная влага,
Которой насладиться нам дано!
(Без ханжества и фальши подтвердим мы
Его слова. И тост произнесем.
Но, чувство меры, ты необходимо
В застолии. Как, впрочем, и во всем.)
— В чем жизни суть? — я спрашиваю многих.
По-разному об этом говорят.
Одним нужны далекие дороги,
Другим взрастить бы у крылечка сад.
Для моряка всего прекрасней море,
Для живописца — Моны Лизы лик.
Что ж, каждый прав. Признанье не оспоришь.
А свет многообразен и велик.
Я собеседникам желаю счастья,
Близки мне мысли их и голоса.
Сливаясь вместе, личные пристрастья
Дают толчок вращенью колеса.
«Мир вам! Салам алейкум!» — в дом вхожу я.
Хозяева в ответ: «Мир и тебе!»
Мир всем! Усвоить истину такую —
Вот главное в любой людской судьбе.
Луч прощальный вспыхнул, опаляя
Эвереста снежное плечо,
В облака оделись Гималаи,
Но струна не замерла еще.
Три гряды — чем далее, тем выше
Мощное нагроможденье скал.
Человечества крутая крыша,
Государство дальнее — Непал.
Предаюсь нелегким размышленьям,
Продолжаю давний разговор.
Сквозь века по этим трем ступеням
Ты восходишь, королевство гор.
Словно странник, что блуждает слепо,
Путь по звездам пробуя найти,
Так и ты, Непал, уставясь в небо,
Надрывался в поисках пути.
Ты познал и беды и лишенья,
Свод беззвездный нависал, суров.
И тогда для самоутешенья
Ты придумал тысячи богов.
Веришь ты, что с этих снежных граней,
Облакам и тучам вопреки,
Взорам сверхъестественных созданий
Открываются материки.
Но, когда от гнева и печали
Задыхался мир в аду войны,
Тысячи богов твоих молчали,
Озирая землю с вышины.
Читать дальше