А следом какой-то танкист молодой,
Хоть был не включен он в программу концерта,
Блокнотик к груди прижимая рукой,
Для всех неожиданно вышел на сцену.
Творенья свои, заикаясь слегка,
Читал нараспев он, артист нелегальный,
О том, как на черной земле Машука
Остался навеки поручив опальный.
Сто лет со дня гибели этой прошло,
Бессмысленные отменили дуэли,
Но войны остались…
И новое зло
Готовит удар по загаданной цели.
«Как Лермонтову, двадцать семь мне сейчас.
Три года уже я служу на границе,
И, если Отчизна отдаст мне приказ,
За честь ее жизнью готов поплатиться».
Еще прочитал он стихи о труде,
О славных рекордах по выплавке стали…
Но я пропущу их, поскольку везде
Там лозунги были:
«Да здравствует Сталин!»
Стихи эти для боевого листка
Фомин попросил у танкиста-поэта,
И тот со смущением ученика
Блокнотик заветный достал из планшета.
… В конце репетиции зрительный зал,
Как будто по чьей-то команде внезапной,
Стремительно и неожиданно встал,
Сплоченно и громко запев:
«Если завтра…
Война…
Если завтра в поход»…
За Бугом давно отпылали зарницы,
Но импровизированный этот хор
Был слышен далеко — на самой границе.
Гаврилов бойцам приказал отдыхать
А сам из окна все глядел на дорогу,
Не в силах унять и тем боле понять
Застрявшую острой занозой тревогу.
И вспомнил майор одного трубача,
Съязвившего: «Что репетиция?.. Слабо…
Играть, так ва-банк, а рубить, так с плеча —
Вот завтра концерт намечается славный».
Жасмин и акация в пышном цвету.
Пора бы уже отдохнуть и майору,
Но эти слова из ума не идут…
Да стоит ли спать, коль рассвет уже скоро.
А в Бресте мерцают еще огоньки
И лают собаки, как будто взбесились,
И кони испуганно ржут у реки,
И эту тревогу никак не осилить.
В бледнеющем небе послышался гул…
Гаврилов подумал: «Чужие иль наши?»
Невольно впотьмах кобуру расстегнул,
Как будто готов был уже к рукопашной.
Короткая ночь замерла, точно мина,
Меж смертью и жизнью.
Меж злом и добром.
Короткая ночь станет самою длинной,
Но нынче еще неизвестно о том.
Еще без семи… Без пяти… Без минуты,
Без целой минуты четыре часа.
Но Гитлер и Кейтель, поежившись круто,
Уже поднесли циферблаты к глазам.
В казармах еще на двухъярусных койках
Бойцам молодым снятся сладкие сны.
Им так хорошо, так легко и спокойно
За эту минуту до страшной войны.
Висят на железных гвоздях их фуражки,
Как в нашем аварском селе курдюки.
И тускло сверкают их медные пряжки,
И, как на параде, стоят сапоги.
Боец Петя Клыпа проснулся до срока
И будит Саида: «Вставай, друг, пора!
Со мною разок порыбачить попробуй,
Узнаешь, как ловится славно с утра».
Саид недовольно ворчит сквозь дремоту:
«Оставь… Ну, какой рыболов из меня?..
Я вырос в седле, и совсем неохота
Мне прежним привычкам своим изменять».
Ах, знал бы ты, горец, что конь твой любимый,
Что угнан был с вечера на водопой,
Всего через миг подорвется на мине
И, тонко заржав, захлебнется водой.
Июньская ночь сорок первого лета
Повисла над Бугом снарядом луны —
Короткая самая…. Но до рассвета
Еще будет долгих четыре весны.
Началось… Загремело повсюду,
Словно гулкое эхо средь скал —
Здесь противоестественно чудо,
Ибо дортмундский подан сигнал.
Раскаленной свинцовою пулей
Полетел двадцать первый приказ,
Дирижер бесноватый за пультом —
Что за музыка грянет сейчас?
«Убивайте, сжигайте, губите
Все, что встретится вам на пути
И при этом с улыбочкой — битте! —
Поглядите в кинообъектив»
«Барбаросса» — симфония века…
Музыканты уже залегли
За кустами, в оврагах, в кюветах
Вожделенной славянской земли.
Ораторию их автоматов
Дополняет богиня войны —
Канонадою, будто кантатой,
Люди спящие оглушены.
Кто-то вскрикнул пронзительно:
— Мама! —
Распластавшись на отчем крыльце…
Без билетов, афиш и рекламы
Начался злополучный концерт.
Читать дальше