Андрей Вознесенский - Выпусти птицу!

А если первой скучная корова,
то, значит, будет скучная погода.

Над Беловежьем звезды колоколили.
И нету рифмы на ответный тост.
Но попросил он прочитать такое!..
А я-то думал, что Бедуля прост.

Все марты поменялись на июли.
Коровы, что ли, балуют, Бедуля?

Когда взгрустнут мои аэродромы,
пришли, Бедуля, белую корову!

В гнезде, венчающем березу,
стояли аист с аистихою
над черным хутором бесхозым
бессмысленно и артистично.

Гнездо приколото над чащею,
как указанье Вифлеема.
Две шеи выгнуты сладчайше.
Так две змеи стоят над чашею,
став медицинскою эмблемой.

Но заколочено на годы
внизу хозяйское гнездовье.
Сруб сгнил.
     И аист без
          работы.
Ведь если награждать
           любовью,
то надо награждать – кого-то.

Я думаю, что Белоруссия
семей не возместила все еще.
Без них и птицы безоружные.
Вдруг и они без аистеныша?..

…Когда-нибудь, дождем
           накрытая,
здесь путница с пути собьется,
и от небесного события
под сердцем чудо в ней забьется.

Свое ощупывая тело,
как будто потеряла спички,
сияя, скажет: «Залетела.
Я принесу вам сына, птички».

У лесника поселилась залетка.
Скрипка кричит, соревнуясь с фрамугою.
Как без воды
       рассыхается лодка,
старая скрипка
       рассохлась без музыки.

Скрипка висела с ружьями рядом.
Врезалась майка в плеча задубелые.
Правое больше
       привыкло к прикладам,
и поотвыкло от музыки
           левое.

Но он докажет этим мазурикам
перед приезжей с глазами фисташковыми –
левым плечом
       упирается в музыку,
будто машину,
       из грязи вытаскивает!

Ах, покатила, ах, полетела…
Вслед тебе воют волки лесничества…
Майки изогнутая бретелька –
как отпечаток шейки
          скрипичной.

Он вышел в сад. Смеркался час.
Усадьба в сумраке белела,
смущая душу, словно часть
незагорелая у тела.

А за самим особняком
пристройка помнилась неясно.
Он двери отворил пинком.
Нашарил ключ и засмеялся.

За дверью матовой светло.
Тогда здесь спальня находилась.
Она отставила шитье
и ничему не удивилась.

Ты – дочь полководца и плясуньи.
Я вроде придворного певца.
Ко мне прибегаешь в полнолунье
в каморку, за статуей отца.

В годину сражений и пожара,
зубами скрипя, чтоб не кричать,
всю совесть свою, чтоб не мешала,
вдохнул он в твою хмельную мать.

Родилась ты светлая такая!
Но как-то замороженно-тиха.
Заснув со мной перед петухами,
кричишь, как от страшного греха.

Тогда постаменты опустеют.
И я холодею, как мертвец,
когда
  по прогнувшимся
          ступеням
ступает твой каменный отец.

Первый признался, что это он.
Второй улики кладет на стол.
Меня прогоняют за то, что вру.
Но я-то помню, что я украл.

Пойду домой и разрою клад,
где жемчуг теплый от шеи твоей…
И нет тебя засвидетельствовать,
чтоб поверили, что я украл.