С вином и с потерянностью,
с их убыванием:
я гнал верхом через снег, слышишь,
я бога гнал вдаль — вблизь, он пел,
последней
была эта езда через
человеко-плетни.
Они сгибались, когда
слышали нас над собой, и
писали, и
перевирали наше ржание
на одно из
своих ображённых наречий.
У обеих рук, там,
где у меня росли звёзды, всем
небесам далеки, близки
всем небесам:
Какая
там явь! Как
раскрывается мир перед нами, сквозь
и через нас!
Ты там,
где твой глаз, ты там,
вверху, там,
внизу, я
найду выход.
О, эта блуждающая, пустая,
гостеприимная середина. Отделившись,
я выпаду на долю тебе, ты
на мою долю выпадешь, друг другу
выпав из рук, мы видим
насквозь:
Одно
и то же
нас
потеряло, одно
и то же
нас
позабыло, одно
и то же
нас — —
Немые запахи осени. Астра, без
надлома, прошла
между родиной и бездной сквозь
твою память.
Чужая потерянность, став
фигурой, была рядом, и ты
почти
жил.
Кто нас вылепит снова из земли и из глины — никто,
отпоёт наш прах.
Никто.
Хвала тебе наша, Никто.
Для тебя мы
станем цвести.
Прямо напротив
тебя.
Ничто
были, есть мы и будем,
и будем цвести:
ничему, ни-
кому роза.
С
пестиком души светлей
и пустынною тычинкой,
с венчиком багровым
от пурпурного слова, слово мы пели
над, о над
тёрном.
Молчание, как варёное золото, в
обугленных
руках.
Серый, большой,
как любая потеря, близкий
образ сестры:
Все имена, все вместе со-
жжённые
имена. Сколько
золы для благословения. Сколько
обретённой земли
над
лёгкими, такими лёгкими
кольцами
душ.
Большие. Серые. Бес-
примесные.
Ты, тогда.
Ты с бледной,
раскушенной завязью.
Ты в потоке вина.
(Не так ли — и нас
отпустил ход этих часов?
Пусть,
хорошо, что мимо умерло твоё слово.)
Молчанье, как варёное золото, в
обугленных, обугленных
руках.
Пальцы, тоньше дыма. Как венцы, венцы воздуха
на — —
Большие. Серые. Следов не
имущие.
Цар-
ские.
Это уже не
та
на время опущенная
с тобою в твой час
тяжесть. Эта
другая.
Это вес, отстраняющий пустоту,
что ушла бы с
тобой.
У него, как у тебя, нет имени. Может быть,
вы — одно. Может быть,
и меня ты однажды назовёшь
так.
Тому, кто встал перед дверью, однажды
вечером:
ему
я открыл своё слово —: я
видел, как он засеменил к подменышу-
полу-
мерку, к
брату, рождённому в измаранном
сапоге пехотинца,
брату с кровавым
бого-
удом, к
щебетуну.
Рабби, проскрежетал я, рабби
Лёв {10} 10 Йехуда Лёв Бен Бецалель (1525–1609), талмудист, алхимик, математик, раввин пражского гетто. По легенде, создал глиняного великана, Голема, для защиты общины от бед, в том числе — от погромов. Чтобы оживить Голема, ему в рот нужно вложить шем (магическое слово в амулете).
:
Этому
обрежь слово,
этому
впиши живое
Ничто в душу,
этому
раздвинь два
увечных пальца в спаси-
тельное благословение.
Этому.
. . . . . . . . . . . .
И захлопни дверь заката, рабби.
. . . . . . . . . . . .
И распахни дверь рассвета, ра- —
Мандорла {11} 11 Нимб особой, миндалевидной, формы, заключающий всю фигуру святого в овал.
В миндалине — что ждёт в миндалине?
Ничто.
Ничто ждёт в миндалине.
И ждёт там, и ждёт.
В ничто — кто ждёт там? Царь.
Там царь ждёт, царь.
И ждёт там, и ждёт.
Прядь у еврея не поседеет.
И твой глаз — куда ждёт твой глаз?
Твой глаз у миндалины ждёт.
Твой глаз, он ждёт у ничто.
Ждёт у царя.
И ждёт так, и ждёт.
Прядь людей не поседеет.
Пустая миндалина царски синеет.
Прильнув щекой к Никому —
к тебе, жизнь.
К тебе, обретённая обрубком
руки.
Вы, пальцы.
Далеко, в пути,
на перекрёстках, нечасто,
отдых на
освобождённых фалангах,
на
пылевой подушке Однажды.
Читать дальше