Марк Луцкий - Сборник произведений

Сын взглянул на нас с усмешкой:

- Видно, сбрендил доктор Луцкий,

Видно, образован очень,

Да не выучен иврит.

Но – внимателен, как летчик,

Пес сидит, наставив уши,

Бьет хвостом в баркаса днище

И с меня не сводит взгляд.

Нам с ним нужен переводчик,

Сын сказал ему :«Послушай,

Извини его, дружище,

Папа просит: «Тави яд!» *

Я казнил себя жестоко:

- Ну и что ж, что я – советский,

И не знал другого крова,

В паруса чужие дул…

Но – велик язык Пророков,

Знаменит язык библейский –

Пес все понял с полуслова,

Сходу лапу протянул.

Чайки тешились в просторе,

И крутился у причала

Ашкелонский пес поджарый,

Жадно съевший пару пит,**

И глядели в сине море

Бравый сын – сержант Цахала***,

Я – еврей седой и старый,

Не освоивший иврит…

-------------------------------------------

*«Тави яд!» - (иврит) «Дай лапу!»

**Пита - (арабск.) лепешка

***Цахал – (иврит, аббревиатура) Армия Обороны Израиля

Летим вперед, наш «газик» бодр,

Мы на маршруте.

Мой рыженький водитель Петр

Баранку крутит.

А ветер бьется за окном

Вольготно пьяный.

Мы бойко едем за песком

В карьер песчаный.

Остались в стороне гроза

И сосен тени.

Но вот, нажав на тормоза,

Уперлись в стену.

Величья твердого полна

И с гордым взглядом,

Стена! Гранитная стена

Стояла рядом.

Я удивленья скрыть не смог,

Взглянул на Петю.

- Да! Это наш стоит песок! –

Шофер ответил.

И, сохраняя важный вид –

Орлом казался –

Он пальцы запустил в гранит,

И тот поддался!

Куда же делся монолит?

Его не видно!

Но, черт возьми, ведь был гранит!

Ах, как обидно!

И в кулаке теперь лежит

Песочек, серость!

А был гранит! Сплошной гранит!

Куда все делось?

И только память сохранит,

Какая жалость –

Как все на свете, тот гранит

Настигла старость.

Гипертоник умирает к ночи.

Сбились с ног шприцы, тревожны лица.

Ртуть в приборе старом Рива-Рочи

Перешла запретные границы.

Говорят – ему мешают тромбы,

У сосудов – тонкая природа.

Говорят, что кислород помог бы,

Только нет в больнице кислорода.

В городе – лекарства высшей пробы.

(Южное прислало государство).

Говорят – лекарство помогло бы,

Только нет здесь этого лекарства.

Гипертоник умер этой ночью.

В окна смотрят скорбных елей ветки.

Ртуть в приборе старом Рива-Рочи

Серебрится на своей отметке.

Я помню: заставленный стол,

И кошка глядит удивленно.

Чуть-чуть сероватый метол,

Кристаллики гидрохинона.

Здесь сода, безводный сульфит

И банки других химикалий.

А в черном пакете лежит

Таинственный бромистый калий.

И в каждом - особая стать,

И ждет не дождется посуда,

Ведь если все это смешать

В растворе, получится чудо.

Прозрачен волшебный раствор,

Наполнена жизнью кювета.

С раствором ведут разговор

Безмолвно крупинки сюжета.

Рубиновым светом горит

Фонарь... Ты слегка улыбнулась.

И с тонкой бумаги глядит

Моя черно-белая юность.

В Тель-Авиве, в придорожном парке

Каждый проходящий видеть мог:

Девушка-сержант вязала шарфик,

Пара спиц, сиреневый клубок.

На коленях – тонкая тетрадка,

Где узор ажурный отражен,

А пилотку юная солдатка

Уложила плотно за погон.

И мелькали спицы быстро, ловко,

И вставали петли в общий строй.

И висела строгая винтовка

У нее за худенькой спиной.

Жизнь не раз брала меня на вилы,

Но крепился, нервы мог унять…

Мне сегодня место уступила

Девушка в трамвае номер пять.

Я не в силах скрыть своей досады,

Что буравом вертится в мозгу:

- Что Вы, что Вы, девушка! Не надо!

Я еще вполне стоять могу!

Грудь надул, вовсю расправил плечи,

Посмотрите, чем я не орел?

Юноша, стоявший недалече,

Удивленно головой повел.

Обращаюсь к девушке прелестной,

Соблюдая прежний антураж:

- Милая, не уступайте место,

Не желаю выходить в тираж!

Я в сорок третьем сильно заболел,