Элла Боброва - Янтарный сок

Был слушатель наш сын неугомонный;
скажу: — Рассказов нет… — А он: — Ну, вспомни
о том, как папу в играх брал я в плен… —
Ты был одной из наших «вечных» тем.

А помнишь, как тебя я провожала?
На Дон! Согнувшись, все вы шли пешком
с узлами: ведь машин не оказалось
в поникшем городе полупустом.

Всего три дня прошло. Еще дымились
пожарища: то патриотов рать,
приказу следуя «Уничтожать!» —
в развалины заводы превратила.

Смотрели мы, глотая гнев и боль.
Окопы? Враг их просто не заметил.
В молчании врага наш город встретил,
посыпались стаккато «Хальт!», «Яволь!»

Ждала. В плену? Ушел ли на погибель?
Я помню, как страдальческим изгибом
на лбу твоем морщина залегла.
Ее разгладить лишь теперь смогла:

— Я, помнишь, арией всегда дразнила
тебя «Зачем вы посетили нас?..»
— «Письмо Татьяны» потому любил я,
мне слышался твой голос каждый раз.

— А помнишь, отпуск в мае в Ленинграде?
Смеялся ты над жадностью моей:
«По счастью, вечером открыт музей,
в Александринском — Юрьев в «Маскараде»…» —

Спешим! Вот Ласточкино ждет гнездо…

Сюда мы собирались в Сорок Первом.
Ты говорил: «На этот раз — наверно!»
Разрушен первой бомбой был наш дом.

И все разрушено. А эти речи
и у изменчивого моря встречу
я в ночь тревожную изобрела —
в Крыму с тобой, увы, я не была.

Синее небо. Розы на окне.
Жизнь за окном. Я слышу шум трамвая.
Лечусь, хоть жить уже недолго мне —
все думают, я ничего не знаю.

Нет! Не хочу из жизни я уйти
теперь… теперь, когда я так богата,
Когда со мною неразлучно ты —
а пред тобою я так виновата!

Я тайно подписала с жизнью пакт
и радуюсь цветам, закату, маю.
Коль жизнь игра, ее последний акт
я для тебя… по-своему сыграю.

Мне говорят: плакучей ивой, плаксой
слыла я в детстве; в школе же не раз
за взрывы смеха «выйдите из класса!»,
я помню, строгий слышала приказ —
смеялась гак, что весь смеялся класс.

Дразнили «хроматическою гаммой»
за неудержный звуковой каскад.
Как выстрел, окрик оглушил нежданно.
Надолго всхлипом стал мой смехопад —
в класс не вернулась больше я назад.

Покрыло зрячий лоб слепое темя;
куда-то вглубь ушли и плач, и смех…
И я теперь с сутулым поколеньем,
неся слов гнева нерожденных бремя,
расплачиваюсь за молчанья грех.