Элла Боброва - Янтарный сок

Шла я вдоль спеющий нивы и пела:
песни о детстве беспечном, голодном;
песни о веснах с их дерзкой надеждой —
горькие песни о позднем прозренье.

С памятью Муза моя подружилась
в песнях о невозместимых потерях…
Пусть не силен был мой голос, но люди
поняли: в песнях был гнев, но не злоба.

Шла я в раздумье. Потом осмотрелась —
радость волною меня захлестнула
и на чужом языке, как умела,
новый свой край я с любовью воспела.

Хор голосов подхватил, окрыленный
песней о крае, огромном, свободном,
с тонущим где-то вдали горизонтом,
песней о ставших мне близкими людях…

Где же друзей голоса? Тех, что прежде
слушали песни мои с одобреньем?..
Мимо идут. Скрылись вдруг за стеною.
Глухо доносится эхо молчанья.
В песню волью сердца жаркого пламень —
верю: холодный расплавится камень!

Мы, женщины, все слабые созданья,
и гениями быть нам не дано.
Хоть горько этой истины сознанье —
не слишком удручает нас оно.

Нет, мы не ропщем: сердце нам большое
дал Бог, чтоб силу мускул возместить.
Мы это сердце отдаем героям
способным в мире чудеса творить.

Мы только женщины. Но мир качаем
легко рукой мы, словно колыбель.
Царей венчаем, их порой свергаем…
Вы помните. Забыли? Неужель?..

Всех в мире слабых женщин мы потомки;
поэты нас воспели на века.
В нужде, в войне, в изгнании — мы стойки,
хоть доля ваша вовсе не легка.

Предметом шуток наша слабость стала —
пословиц, остроумных афоризмов — тьма.
Они нас унижают так же мало,
как… моськи лай вдоль улицы — слона.

Простите столь обидное сравненье:
(мы рифмы ради все порой грешим):
отважны вы, в том нет у нас сомненья,
о слабостях же ваших — умолчим.

Мы — не враги: — мы жизни украшенье.
Вас не любить не можем мы никак.
До гроба иль на миг, для развлеченья —
не правда ли, приветствует нас всяк?

В одном, я знаю, вы со мной согласны:
в значении пред Богом мы равны.
Вы льстите нам: «Как женщины прекрасны!»
Поем (для виду) мы: «Как вы сильны!»

Вчера приснилось мне: все улицы пустынны.
Иду вперед. Вот повернул назад.
Беру часы — но слеп их циферблат.

Прислушался — идут. Но где же стрелки?
Но явственно я слышу ход в тиши.
Чу! Не замок ли осторожно щелкнул?..
Зияет дверь. Все тихо. Ни души.

Любого звука жажду, смеха, речи…
Неслышно говорят с тоской ворот
устало покосившиеся плечи:
тебе никто навстречу не придет.

Закрыты ставни… Как узнать причину?
Вот бьют часы! Но почему лишь раз?
Ужели возвещает половину
пути мой роковой последний час?..

Скорее к башне! Но и там нет стрелок…
Иду. Как долго шел я? Час? Иль век.
Подумал: уж не вымер ли поселок?..
Как вдруг — глазам не верю — человек!

Спиной ко мне, весь темном, неподвижен…
Заговорить? Боится он иль ждет?
Пойду! Пусть я преступника увижу,
но словом прорублю молчанья лед.

Когда же подошел и осторожно
коснулся я костлявого плеча —
упал навзничь… С пылью придорожной
смешалась кровь… Но человек — молчал.

Что с ним? Нет, я не мог прикосновеньем
убить его! Вдруг был он мертвецом?..
Не кровь — вода! Я вижу в изумленье
безжизненного пугала лицо.

Из-за угла внезапно на телеге
везут как бы в насмешку черный гроб.
Слепая лошадь в равнодушном беге
цепляет колесом телеги столб;

гроб падает, открылся… Цепенея
стою вблизи фонарного столба,
рука из гроба тянется ко мне, и…
я узнаю в покойнике — себя.

Умру не в тот я день, когда на поле брани
со смертью жизнь скрестит в последний раз мечи.
Умру не в тот я миг, когда мое дыханье.
теплом не всколыхнет и пламени свечи.

Угаснет жизнь во мне, коль красоты виденья
уж больше не прервут желаний чуткий сон…
Угаснет дух во мне, коль совести веленья
сумеет усмирить бессмысленный закон.