Элла Боброва - Янтарный сок

Он ждал. И день пришел: взорвался в сердце пламень,
вулкан стряхнул с себя всю тяжесть океана
и, с грохотом огонь и камень извергая —
вновь стал вершиной и… застыл, небес касаясь.
Он восторжествовал. И восхищенно люди
взирают ввысь к нему — раскованному чуду.

Там, помню, цвело мое первое белое лето.
Все помню… Я город моим нарекла навсегда,
Я знала его по стихам всех мне близких поэтов,
давно был он мил мне, в бессмертных твореньях воспетый
с ним встреча была, как большой незаслуженный дар.

Люблю его набережные, мосты и каналы,
живые потоки на Невском, люблю Летний сад;
и купол Исаакия вечером в отсветах алых,
и сумерек встречи с зарей, загулявшихся, шалых,
и снег в декабре на воздушных узорах оград.

Обнять люблю глазом; а сердцем — восторженно слушать
в аллеях забытых легенд разговор,
боясь волшебство словом, вздохом случайно нарушить:
люблю вызывать их плененные мрамором души
и в мыслях решать с ними страстный извечный их спор.

Все памятью слышу: аккорды в дворцовых колоннах,
и мягко звенящую трель в барельефных витках;
и шелест фонтанов, и колоколов перезвоны,
и белою ночью вздох парков в тиши полусонной…
…………………………………………………………..
Каким будут слышать Петрополь потомки в веках?

Тебя я не хоронила,
твой лоб осенив крестом,
и бросив камнем в могилу
надежды последний ком.

Рассталась, детей спасая
на дымной, зажженной войной
земле: хоть сроков не зная,
но в сердце не допуская
сомнений: вернусь домой!

Минули десятилетья.
Чужой укрощен язык
(хоть ум мой к нему привык —
на родном продолжаю петь я).

Так живу… в стране безанкетной.
Что же дом? Ужели забыт?
Стала близкой страна мне эта:
здесь мир для меня открыт.

И клена чуждого ветка
мне, вольной птице, милей
из звезд построенной клетки,
где марш поет соловей
над землей иссохшей моей.

Но в Сан-Франциско, в Мадриде,
где беспечно гостит весь свет —
восторг мой теснит обида:
почему же тебя здесь нет?

Разум мой — барин, изнеженный, холеный,
гордый и втайне довольный собой.
Сердце же — странник голодный, оборванный,
вечно вступающий в схватки с судьбой.

Страннику небо синеет дождливое,
вспышки улыбок ему шлет гроза;
дикий пустырь расстилается нивою,
ночь для него открывает глаза.

Он на заре просыпается с пением,
мир весь готов он с любовью обнять.
Барин следит за ним с недоумением:
Разуму сердце — вовек не понять.

Сентябрь. Но небо словно в мае
слепит голубизной глаза.
С ветвей стремительно спадает
печально-пестрая краса.

Вот клена лист. Лежит, сраженный,
у ног моих на мостовой.
Один. А мир такой огромный!..
Что будет делать лист с собой?

Вчера — он, ветви украшенье,
смеялся солнцу и дождю.
Но, сбитый бурею осенней,
лист чует близкую беду.

Куда его погонит ветер?
Как долго будет лист в пути?
И сможет ли вдали от ветви
былую свежесть обрести?..

Скрывая бровью мысли раздвоенье,
вновь у приемников склонился мир.
В эфире, спотыкаясь, сообщенья
несутся из военных штаб-квартир.

Взрыв… Раньше в джунглях, а теперь в пустыне —
в огне вода, трясина и песок.
Следы седых тысячелетий ныне
с булыжником стирают в порошок.

Перед Стеною Плача — ликованье:
навек един… границы больше нет!
И брату брат твердит как заклинанье:
Шолом, Шолом!.. Что слышит он в ответ?

«Я отомщу!» — несется из пустыни
(напрасно снится виноград пескам).
Она ему: «Сломи, сломи гордыню,
и пусть вражды не будет и в помине
в твоем ответном «Алейкум Салям!»

Вражду слепую унося с собой,
уходит брат один… И боя ждет другой