Вероника Долина - Цветной бульвар

Не выкипит все молоко.
Не скиснет покуда сметана.
И дети пойдут далеко —
Дойдут до границ Индостана.

А куклы, которых строгал
Их тихий отец или отчим,
Достанутся нашим врагам.
Совместно с могилами, впрочем.

Что будет с нами
Золушки мои,
Когда кругом закончатся все принцики?
Да, птички передохнут…
Соловьи
Забудут петь,
Отбросят птичьи принципы.

Что будет? Гладкоперые крыла —
Нехитрое наследье
Белоснежное.
Бронею покрываются тела.
Все запотело.
Действие потешное.

Что будет – говори со мной,
Спеши.
Русалочьи хвосты мы как-то вынесем.

Не можешь говорить —
Так напиши.
Оставь меня.
Займись отцовским бизнесом.

Не будь, дружище, круглым дураком.
Раз уж зову – не в джунгли, не под пальму.
А на программу тихую – ДРАКОН.
Куда идти? Таганка,
В Матерь Альму…

Там завтра же
На краешке Земли —
Сработают такие агрегаты…
Всплывут среди пустыни корабли,
Авось, Арго
и прочие фрегаты.

И там же,
Влажным шлепая хвостом,
Плезиозавры бродят,
Злы и грубы.

Но я пою обычно не о том,
Когда вхожу
В родные наши клубы.

Наш варварский
Январский городок…
Махни рукой Коржавину,
Братуха…
Окончилась баллада.
Коробок
Опустошен —
От зрения до слуха.

От уха и до уха
Режут скот.
Мы не скоты.
Но – старые собаки.
И если уж достался антрекот,
Мы не пойдем в креветки,
В «Маки-Маки»…

Пошли письмо,
Записку старику…
Он звал тебя,
Салфетки, помню, комкал.
На этом берегу «кукареку» —
И он проснется
В мире темных комнат.

Непроходимых комнат
Проходных.
Она во всем и всех —
Непроходимость.
Пиши ему.
Звони на выходных.
Дурацкий голос твой —
Необходимость.

Мой городок с бородой…
Грязный, немолодцеватый.
Все говорят – дорогой.
Где же? На пластике с ватой?

В чем же? В обрывках квартир,
Вздернутых мусорных баках?
Пьяный уродский сатир
Выместил желчь на собаках…

Кошке неймется и псу.
Крышу отыщешь едва ли…
Белке уютно в лесу.
Мыши удобно в подвале.

Вот он, с петлей мыловар.
Ближе и ближе, однако.
…и человек староват,
И беззащитна собака.

Попробуй подсобрать силенок —
И на детей, и на собак.
Последний папин «жигуленок»,
Табак дела твои, табак.

Почти что полтора десятка
Тяжелых лет – в моем дворе
Живет. Ни солоно, ни сладко.
Как пес в унылой конуре.

Сто раз могли чужие руки
Забрать и разобрать его…
И только наши руки-крюки
Не позволяли ничего.

Не позволяли, в самом деле.
Давали место в гараже.
Но как мы, братцы, ни галдели —
И это кончилось уже.

Все завершается на свете,
И сказку подменяет быль.
И те ушли от нас, и эти.
Уйдет и наш автомобиль.

Но как глядит со старых пленок —
Зеленый гладенький балбес!
Последний папин «жигуленок».
Тебя там ждут, среди небес.

Как страшно книжки разбирать —
Как перед бурей, перед бурей.
Тетради детства раздирать —
Уж в них-то мы писать не будем.

Кошмарны кубики, флажки —
Все вверх брюшком лежат, сиротки.
Уж не мелки, а порошки
Найдешь в продавленной коробке.

Но самый ужас, самый стыд —
Они, приятельские книги…
Те из-под глыб да из-под плит —
Тебе показывают фиги…

А я им тоже покажу.
Пусть знают, полный подоконник —
Меня, известную ханжу,
Чья совесть – крохотный покойник…

Да, я БЫЛА любитель книг.
И покупатель и читатель.
Но темперамент весь поник —
Перед тобой, поэт – приятель.

Да, были дружбы прежних дней,
Когда мечталось о подборке,
Всего-то навсего о ней —
В воображенье и в подкорке.

А что теперь? Тома, тома…
На стол, под стол взгляну угрюмо.
Мы Фениморы? Мы Дюма?
Но каковы размеры трюма?

Мой перегруженный корабь…
Неубираемое судно.
Приди, пират, меня пограбь!
Мне пыльно, суетно и трудно…