Иван Оченков - Царь [СИ]

— Так что господин поручик, разбойницу поймали, — бодро отрапортовал он, держа руки по швам. — Она, окаянная чуть нашего княжича не застрелила!

— Эва как, — удивился Федор. — Ну-ка дайте посмотреть, что там за разбойница?

Драгуны расступились, и грозный начальник посмотрел на едва не схваченную ими девушку. Щербатов, к которому так и не вернулся дар речи, тоже посмотрел туда и едва не застонал от нескладности происходящего. Незнакомка была чудо как хороша! Глаза ее горели яростным огнем, высокая грудь под шелком летника прерывисто вздымалась, и вся она казалась неистовой девой-воительницей из сказки. Но то, что случилось дальше, было еще удивительнее, увидев Панина, она сразу успокоилась и, приняв будничный вид кротко поклонилась. Дмитрий удивлено перевел глаза на своего командира, но тот был похоже удивлен еще больше.

— Здравствуй, Федор Семенович, — певуче пропела девица поручику.

— Здравствуй, — сглотнул пересохшим ртом поручик.

— Каково поживаешь, как твои детки, как Ефросиния Ефимовна, давно ее не видала?

— Слава богу, — ошарашенно отозвался тот.

— А меня вот тут ратники царские ловили, не иначе в Туретчину продать хотели!

— Щербатов! — строго сказал Панин, к которому вернулось самообладание. — Собирай своих людей, и дуйте в слободу. А ежели вы об сем конфузе кому хоть под пыткой, хоть под исповедью расскажете, то вас даже сам господь бог не спасет! Внял ли?

Ничего не понимающий Дмитрий, поклонился и повел своих подчиненных назад. Вернувшись в лагерь, он прежде всего велел выпороть не в меру деятельного холопа. Не понимающий, за что его наказывают, Митрошка орал благим матом, а драгуны видимо опасаясь, что и им достанется, секли его плетями, боязливо оглядываясь на грозного начальника. Более, княжича в патрули не назначали и новиков обучать не велели.

— Что вы говорите – удивленно переспросил я. — Вот прямо так, из пистолета?

Вельяминов в ответ обреченно кивнул, а я не в силах более сдерживаться заржал как десять жеребцов из мекленбургских конюшен.

— Драгуны, блин, ратники царские! — смеялся я над рассказом своего ближника. — А их девчонка! Нет, я не могу!

— Тебе смешно государь, — насупился окольничий. — А мне каково?

— А чего тебе? — отозвался я, немного успокоившись и вытирая заслезившиеся от бурного веселья глаза.

— Так ведь она мне сестра! — взорвался Никита. — Что люди скажут? Как я им в глаза смотреть буду?

— Да ладно, кто узнает-то?

— А вот все и узнают! Не нынче, так завтра, не завтра, так послезавтра, а проведают о позоре моем. Это хорошо еще, что их Панин встретил, а не кто иной, а то ведь уже бы вся Москва судачила!

В общем, история действительно получилась презанятная. Оказывается сестрица моего верного Никиты, привыкшая к вольной жизни в деревне, оказавшись в скованной домостроем и тысячей патриархальных традиций Москве, и не подумала поступаться хоть каплей своей свободы. Переодевшись в платье зажиточной горожанки, она частенько тайком ускользала из дома и ходила на рынки, в церковь и бог знает куда еще. Слуги если и замечали ее исчезновения, то помалкивали, так что занятый службой брат и не подозревал, что его сестра ведет столь бурную для начала семнадцатого века жизнь. Все открылось случайно, когда воспылавший к красавице молодой драгун вздумал с ней познакомиться, а Алена недолго думая пальнула в него из пистолета. Слава богу, обошлось без смертоубийства, а весьма кстати подоспевший мой бывший рында Федька Панин сумел замять скандал. Узнал я об этом совершенно случайно, когда прискакавший в Кремль поручик попытался потихоньку доложить Вельяминову о случившемся, а тот от неожиданности взревел, как медведь, которому прищемили лапу. На несчастье моего ближника, рядом оказался я и такая бурная реакция не могла меня не заинтриговать. Через минуту оба были в моих покоях, а через еще две полностью раскололись и поведали о случившемся во всех леденящих душу подробностях. Теперь Никита бурно негодовал, а Федор притворился истуканом и старался не отсвечивать.

— Молодец девка! — не смог удержаться я от восклицания.

— Да ты что ее хвалишь! — едва не вскипел мой окольничий, затем опасливо покосился на Панина и замолк.

Я тем временем открыл небольшой ларец и вынул из него пригоршню монет. Отобрав золотой червонец и несколько серебряных полтин, которые за соответствие номиналу иноземцы иногда звали московскими талерами, а русские царскими ефимками и протянул поручику.