Гарольд Роббинс - Соблазнитель душ

— Хорошо. Начнем платить, когда сумма долга дойдет до миллиона.

— Как такое возможно? — спросила она. — Мы уже получили по почте триста тысяч долларов, а ведь официально мы еще не открылись.

Пастырь посмотрел на нее.

— Ты казначей церкви, не так ли?

— Да.

— Кто первым считает деньги?

— Я.

— Так вернемся к тем правилам, которых мы придерживались, путешествуя по стране. Тот, кто считает деньги, принимает решение кому и сколько платить.

На ее лице отразилось недоумение.

— Тогда ты как раз этому противился.

— Сейчас ситуация изменилась. Я уверен, что эти деньги принесут больше пользы, если пойдут на богоугодные дела, а не на банковский счет моего тестя.

— Хорошо, — Беверли начала собирать лежащие перед ней бумаги.

Зажужжал аппарат внутренней связи.

— Мистер Уоден звонит из пультовой, — сообщила секретарь. — Он говорит, что до начала шоу остался час, и спрашивает, не пора ли присылать гримершу?

— Пусть она зайдет через пятнадцать минут. — Пастырь отключил аппарат внутренней связи и жестом остановил Беверли, уже поднявшуюся из-за стола. — Одну минуту.

Она молча смотрела на него.

— Все пожертвования проходят через компьютер?

Она кивнула.

— Нельзя ли сделать так, что в него поступала не вся информация?

— Трудное дело. Этим занимается отдел Джейн. Она отличный специалист.

— Это я знаю. Но я спрашиваю не ее, а тебя. Можно или нельзя?

— Повтори, это трудное дело. Но такая возможность есть.

— Тогда воспользуйся ею. Я хочу чтобы о десятой части поступивших в наше рапоряжение средств знали только я и ты.

— Хорошо. — Она улыбнулась. — Ты становишься настоящим китайцем.

— Нет, это всего лишь меры предосторожности. Слишком много церквей оказалось во власти бессовестных людей. Я хочу обезопасить нас от этого.

После ее ухода Пастырь снял трубку и набрал номер.

— Слушаю, — ответила Чарли.

— Как дети? Ее голос вибрировал от волнения.

— Все отлично. Мы уже переоделись и идем в гримерную.

— Хорошо. Никто не баловался «травкой»?

— Как можно. Зачем нам так рисковать?

— Отлично. Увидимся внизу. А после шоу соберемся и покурим вместе.

— Мы будем только рады.

— Благослови вас Бог. — Он положил трубку и нажал клавишу на аппарате внутренней связи.

— Соедините меня с братом Вашингтоном.

Аппарат зажужжал буквально через минуту.

— Ты готов? — спросил Пастырь.

— Надел свой лучший костюм, — ответил Джо.

— Тогда зайди ко мне. Я жду гримершу.

— Иду, — Джо рассмеялся. — Но мне гримерша не нужна. Я и так выгляжу достаточно загоревшим.

Сорок пять минут спустя он стоял под сценой, на платформе подъемника. Шахта выходила прямо к кафедре и он мог появиться за ней, как по мановению волшебной палочки. Пастырь смотрел на экран монитора. Над головой запел хор и экран тут же ожил.

Съемка велась с вертолета. Камера показала вход в церковь, людскую толпу у дверей, потом гигантский крест, подвешенный меж двух башен. И тут же включилась другая камера, внутри церкви.

— В день двухсотой годовщины провозглашения независимости Соединенных Штатов Америки, — загремел голос диктора, — Дом Господний церкви триумфа христианской Америки приглашает вас в Черчленд, штат Техас, на торжественное открытие первого фестиваля веры.

Медленно камера обежала возвышение на сцене, крупным планом выхватывая лицо каждого из гостей, дабы зрители их узнали.

А диктор продолжал.

— Уважаемые гости, дамы и господа, Дом Господний церкви триумфа христианской Америки имеет честь представить вам своего пастора…

Ожил маленький радиопередатчик в ухе Пастыря, и одновременно платформа медленно пошла вверх.

— Держитесь, доктор Толбот, — донесся до него голос Джима Уодена, — вы на пути в небеса.

Пастырь улыбнулся шутке. Как только платформа встала вровень с полом, диктор громовым голосом закончил фразу:

— … преподобного доктора Эндрю Толбота.

Собравшиеся зааплодировали. Глядя на них, Пастырь впервые почувствовал, каким он наделен могуществом. Могуществом, способным достичь всех этих людей, изменить их жизнь, привести их ближе к Богу. Ни одного свободного места. Зал забит до отказа теми, кто смотрел на него с верой и надеждой.

Он поднял руки над головой, призывая к тишине, и аплодисменты стихли. Повернулся к возвышению за спиной, вновь оглядел зал.

— Братья и сестры во Христе, давайте начнем наш праздник с молитвы.

Он сложил руки перед грудью и посмотрел в пол. Сидящие в зале замерли.