«Какая жуть… Такого со мной не бывало. Какая жуть… — чувствуя, как кровь отлила от лица, думал Вадим. — Что же это, а? Раздвоение личности?»
«Ни в коем случае! — торопливо и энергично зазвучало в мозгу. Сейчас, ну сейчас, вы привыкнете. Как бы мне объяснить, чтобы вы сразу поверили и успокоились? Нет никакого раздвоения вашей личности! Была она единой, и есть, и будет. Вы — есть вы, а я — есть я, личность посторонняя. Просто я временно пользуюсь частью вашего мозга, звучу в нем. Вторжение мое, конечно же, неэтично, я понимаю, но ведь это же — единственная возможность войти с вами в контакт! Однако, при всех обстоятельствах, вы-хозяин, и ваше право в любой момент прервать этот контакт. Одно ваше слово, и я уйду, хотя, конечно, это было бы для меня глубоко прис…»
«Пошло вон, что бы это ни было!» — в то же мгновение мысленно заорал Вадим, содрогаясь от страха и отвращения.
И этот мысленный вскрик был сродни тому неосознанно-точному движению, которым стряхивают с себя что-нибудь мохнатое и гадостное.
Чуждый голос тотчас смолк, исчез. Осталась лишь память о нем, эхо прочувствованного.
Напряжение спало.
— Эй! — крикнул он Мишелю, чтобы окончательно перебить пережитое ощущение. Как насчет пожрать?
— Начать и кончить, — отозвался повар. — С этим циркачом столько времени угробил… Сварю-позову.
— Ладно.
…Все вроде в порядке. Мишель как Мишель, река как река, вечер как вечер. Что ж это было, однако?
Вадим сунул нож в дыру вьючинка, врезался в рваный фанерный край, выравнивая его.
Почему это вдруг, ни с того ни с сего, возникло, чтобы испугать до жути, а потом, как по приказанию, исчезло? Ни с чем не сравнимая странная жуть.. — А если бы он еще раз ощутил этакое? Да уж, наверное, не впал бы в такой исступленный страх, в такую панику. Но этого не повторится. Ни раньше не было, ни теперь не будет. А если бы…
«Позвольте мне несколько слов, — зазвучало тут же, как по заказу. — Не гоните меня! Одно только объяснение! Вы же убедились, что ваша воля — закон для меня. И контакт наш, наша беседа будет продолжаться ровно столько, сколько вы пожелаете. Вы поняли меня, Вадим? Ну что же тут страшного? Вы господин положения. Хотя в вашем испуге повинен я.
Мне следовало начать с самой существенной для вас информации: я — гость на этой земле».
«Все мы — гости на этой земле», — усмехнулся Вадим, почему-то довольно спокойно. «Заткнись!» — спохватился он.
Голос мгновенно умолк.
То, что теперь ощущал Вадим, не было уже гадливым, мохнатым ужасом. Был просто страх перед непонятным, запретным, греховным, что ли… И страх этот зарастал любопытством, как рана новорожденной кожей, и уже чесалось вокруг заживающего, зудело…
Что это? Откуда? Почему? Что это — возникающее в уме, слоено голос собеседника, и так послушно исчезающее? И это (какой может быть разговор!) не имеет ко мне никакого отношения. Это — не часть моей личности. Это что-то внешнее. А может, все, сходящие с ума, так вот утешаются? Может, это и есть типичный симптом? Утешаются, а чуть шагнут в сторону — и по уши в трясине, из которой не выкарабкаться… Но он-то, он-то, по крайней мере, обеими ногами на твердом. Даже если это — граница, черта, то он-то уж точно на «нормальной» территории. Да и не бывает, чтоб ни с того ни с сего взять да и сдвинуться…
«Эй!» — мысленно позвал он.
«Спасибо! — тотчас же отозвался Голос. Гость я в самом прямом, буквальном смысле слова… Я, видите ли, не с этой планеты. Сейчас я вам все… Ну секундочку!»
«Стоп!» — Вадим опять поспешно отогнал Голос, словно выключил приемник, неожиданно заоравший.
«Ну что, брат Стругацкий, — сказал он себе, — вот тебе и Пришелец… Пришелец, значит? Это-то у меня откуда? Отродясь фантастикой не увлекался. Пришелец с реки Онека. Звучит? Вот и отвечай за свое сознание: где, что, когда и как в нем отложится и всплывет-читанное, слышанное. Темный лес. Тайга. Но Пришелец-это не страшно. Если и бред это, то несерьезный. Так, бредишко, брелочек…»
— Мишель! — прокричал он повару. — Ты в пришельцев веришь?
— В ушельцев я верю! — звякая посудой, отозвался тот. — Ну, где они, которые жрать просили? Которые под руку толкались? Юрка! Геха! Стынет!
— Иду! — одновременно отозвались два бодрых голодных голоса: из палатки и от кустов.
А радист Женя сидел уже у костра, обхватив руками колени, и с тихой печалью глядел куда-то перед собой… Сорокалетний человек — Евгений Евграфович Спасов.
— Ешь, Грахыч, — как всегда предельно упростив радистово отчество, Мишель протянул ему полную миску ухи с дымящимися кусками рыбы. — Ешь от пуза!
Читать дальше